Архив автора: Александр Толмасов

Лед никуда не тронулся, конечно же, будьте спокойны, господа присяжные заседатели. Оголодавшая до снега Москва, что называется, дорвалась до неиссякаемого источника белых мокрых хлопьев и теперь с упоением жадно забирает все, что недобрала за долгое время.

Погодные сводки в газетах и интернете соревнуются в конкурсах на самое большое число: выпало 55 сантиметров, превышено 120% месячной нормы осадков, вся зимняя норма снега выпала за три дня.

А снегопад не прекращается. В Москве — зима.

Среда с чистого листа: догорает январь

Незаметно истлел первый месяц 2018 года, его белым пеплом сегодня засыпало московские улицы. Все утро вокруг продолжается снегоуборка: трудолюбивые таджики в оранжевых жилетах шкрябают погребенные под снежными завалами тротуары. Кот поначалу не разобрался, приняв звук лопат за покушение на собственный туалет, и ревниво бегал проверят его каждые несколько минут, но теперь, кажется, успокоился.

То и дело за окном снуют туда-сюда мандаринового цвета грузовики коммунальных служб, удобряющие городской асфальт едкой смесью противоледных химикалий, а голубые тракторы сгребают январский пепел в огромные кучи.

Сейчас еще школы выпустят своих учеников на улицы, и эти пепельные кучи займут шумные стайки детей с ледянками и резиновыми ватрушками.

Зима.

Tabula rasa: Невыносимая легкость быть я

Кое-кто притащил в дом с работы мешок с пенопластовыми шариками, по недоразумению считающийся креслом. Попытка чехол от мешка постирать привела к локальной катастрофе, ибо внутренний мешок, вот неожиданность, был поврежден и злополучные катышки свободно из него высыпались.

В квартире наступила пенополистироловая зима. Чертовы шарики повсюду: заряженные статическим электричеством, они налипли на пол, стены, потолок, нормальную (не мешкообразную) мебель, кота;ими плотно забились сосала обоих пылесосов, а ночью я с изумлением извергал при чихании белые мелкие сферы из собственного носа.

Вспоминается университет, общага и неожиданное нашествие клопов-кровопийц. Долбаные шарики точно так же сведут меня с ума.

Пожалуйста, возьмите меня на работу, у меня от домохозяйства этого уже крыша нехорошо поскрипывает.

Tabula rasa: Nasty Santa

Кому что, а мне на Новый год подарили простуду. И вот уже четвёртый день я мотаю сопли на кулак, кушаю парацетамол и заливаюсь сосудосуживающими каплями.

А за окном по-прежнему что-то невнятное: это совершенно точно не зима, но и на межсезонье походит не слишком. В Норвегии, где снег бывает не всегда (сюрприз!), придумали специальные обозначения для снежного Рождества — hvit jul, белое Рождество. Пора уже и нам в Москве выдумать себе похожую градацию.

Хотя… это ж еще у Пушкина было: зимы ждала, ждала природа — снег выпал только в январе. На третье в ночь…

Tabula rasa: мир кругов на воде, наблюдаемый из-за решётки хештегов

Любопытно, тяжелее: чугунная голова или налившиеся свинцом веки? Проведем эксперимент, замерив ускорение первой в направлении подушки и вторых — в направлении друг друга.

Морфей, повремени маленько, не запирай царство. Я припозднился, но уже иду. И совсем скоро буду.

Приятных нам всем сновидений.

Понедельник с чистого листа: Венерина мухоловка

Хах. Вспомнил, как первое прочтение в учебнике ботаники названия венéрина мухоловка я не сообразил сразу, как поставить ударение, ударил наудачу — и растение превратилось в венерúну мухоловку. В таком виде я и знал коварную растительную ловушку для зазевавшихся крылатых насекомых, пока до меня не дошло.

Так еще много раз потом случалось, по разным поводам.

Самая стыдоба — это, наверное, базальковский возраст, словосочетание-инвалид, которое в моем лексиконе, как назло, оказалось ко всему еще и чрезвычайно живучим. Ну, все выглядело логичным: базальтовые горные породы, они древние, вот и у древних старух возраст, должно быть, базальковский.

Про Бальзака с его женщинами мне шестилетнему, было, конечно, неведомо.

Мне рассказывали

Один человек, которому я доверяю безгранично, рассказал мне, что теперь моя жизнь вошла в самую плодотворную фазу, и меня ждут великие дела.

А я лежу на кровати, гляжу в потолок, и никакие великие дела в нем не отражаются. Все тот же потолок, что и последние четыре года: опостылевшие точечные светильники мертвыми глазами таращащаяся на меня. Невесть куда спрятанный монтажниками трансформатор уже несколько лет, как приказал долго жить — и мы живем, я и мертвые лампы, в неприятного зеленоватого оттенка потолке.

Есть, впрочем, и хорошие новости: меня монтажники невесть куда упрятывать не стали. Вот он я, перегоревший и не полностью живой, лежу на этой кровати и не могу заставить себя подняться и встать на след своих заждавшихся великих дел. Ну, хотя бы есть, с чего начать. Попробую с небольшого: присяду, выгляну в окно.

А на улице, глянь, — зима. Скользкая, полурастаявшая, промозглая московская зима. И никаких следов наступающего Нового года — неужто врет календарь? Присматриваюсь. Фокусирую с трудом отвыкшие смотреть в отдаление, в перспективу глаза. Точно: на газетном киоске через дорогу наклейка с елкой и Дедом Морозом. Не истлевшая вроде, совсем свежая. Никак, и впрямь новый год.

Тщедушный мужичок в куцем пальтишке тащит куда-то такую же тщедушную ельчонку. А вон, еще дальше, трое подростков в красно-белых колпаках с помпонами. И пасмурно, серо. Вместо сплошного ощущения праздника, одеялом предновогодней суеты закутавшего город (так, как в детстве — я еще помню это ощущение очень ярко, совсем как вчерашнее, хотя из зеркала на меня смотрит совсем не детское лицо, а какая-то небритая физиономия серого, как день за окном, цвета) — вместо праздника, всецело заместившего в атмосфере азот и прочие инертные газы, в сумрачной серости московской улицы только редкие его искры, как будто кто-то жег некачественные бенгальские свечи.

Все лучше, чем совсем без праздника.

Пришел кот. Умостился рядом на подоконнике. Дальше Москву мы смотрим вдвоем. Кот теплый, мягкий, и приятно урчит. И мне становится мягче, теплее и даже, кажется, запахло мандарином.

А вдалеке, за домами, из низких серых облаков странным виражом заходит на посадку самолет. Потом еще один. И еще. Они явно будто облетают какое-то препятствие. Присматриваюсь изо всех сил. Сомнений не остается. Человек, которому я безгранично доверяю, меня не обманул.

Это они. Это великие дела и свершения, которые меня ждут. Туда и отправимся.

31

С днем рождения, Саша.

Твоя хранительница очага возгорания.

P.S. Прости, что прошедший год вышел таким скомканным. Это все потому, что забыла вовремя поздравить тебя и пожелать всего самого наилучшего. В наступающем году все будет много лучше, я обещаю. Только не вешай нос и не сдавайся. Все получится. Я уже замолвила словечко где было нужно.

Похоронить мечту за плинтусом

Ну, допустим.

А потом?

За моим плинтусом похоронено уже столько мечт, что я с большим трудом вкручиваю все новые и новые шурупы, лишь бы только треклятый плинтус не отвалился, выпустив все, что за ним похоронено, в окружающую действительность.

Они же тогда окружат меня: все эти когда-то преданные мечты, некогда заброшенные устремления и однажды покинутые цели. Окружат, встанут плотным кругом и будут молчать. Немые, они задушат меня своим укором — вот они, мы, твои несбывшиеся достижения, и вот он ты, ничтожная букашка, не рискнувшая однажды, дважды, трижды — все сдававшая на попятную.

И ведь правы будут. Сколько раз маячило впереди светлое, безоблачное будущее — столько же раз казалось слишком светлым, слишком безоблачным, незаслуженно хорошим для меня, оттого и было похоронено. За плинтусом.

А теперь там и места больше нет. Да и мне завтра уже 31.

Ох.

Минск заканчивается, мое путешествие — нет

Саундтрек: Röyksopp — The Alcoholic

Минск, а что Минск? Он, как обычно, великолепен в своей монументальной позднеосенней серости. И тут очень хорошо дышится, а на вкус он — как фестиваль гастрономических удовольствий. Нет, действительно, в Питере, может быть, и пить (хотя почему «может быть»?), но вот в Минске совершенно точно — есть. Он хорош и таковым продолжает оставаться несмотря на все лукашенковские деноминации. И чего только Андрею Минск так не нравится? Возможно, детская травма.

А всего через каких-то девять часов я запрыгну в микроавтобус (или, как тут в Беларуси принято говорить, в бус), и отправлюсь в литовскую столицу, чтобы ранним утром поймать свой лоу-кост в Осло. Вопиюще: из Вильнюса в Осло долететь можно немногим более, чем за тысячу рублей, тогда как самый дешевый билет из Москвы обойдется не меньше, чем в восемь, да еще и с пересадкой в Риге. Это будет мой первый визит в Литву, но, увы, насладиться литовским колоритом времени я себе совсем не оставил (дурак!) — почти сразу по прибытии нужно будет уже грузиться в самолет.

Так проходит моя жизнь.