Архив автора: Александр Толмасов

Мне рассказывали

Один человек, которому я доверяю безгранично, рассказал мне, что теперь моя жизнь вошла в самую плодотворную фазу, и меня ждут великие дела.

А я лежу на кровати, гляжу в потолок, и никакие великие дела в нем не отражаются. Все тот же потолок, что и последние четыре года: опостылевшие точечные светильники мертвыми глазами таращащаяся на меня. Невесть куда спрятанный монтажниками трансформатор уже несколько лет, как приказал долго жить — и мы живем, я и мертвые лампы, в неприятного зеленоватого оттенка потолке.

Есть, впрочем, и хорошие новости: меня монтажники невесть куда упрятывать не стали. Вот он я, перегоревший и не полностью живой, лежу на этой кровати и не могу заставить себя подняться и встать на след своих заждавшихся великих дел. Ну, хотя бы есть, с чего начать. Попробую с небольшого: присяду, выгляну в окно.

А на улице, глянь, — зима. Скользкая, полурастаявшая, промозглая московская зима. И никаких следов наступающего Нового года — неужто врет календарь? Присматриваюсь. Фокусирую с трудом отвыкшие смотреть в отдаление, в перспективу глаза. Точно: на газетном киоске через дорогу наклейка с елкой и Дедом Морозом. Не истлевшая вроде, совсем свежая. Никак, и впрямь новый год.

Тщедушный мужичок в куцем пальтишке тащит куда-то такую же тщедушную ельчонку. А вон, еще дальше, трое подростков в красно-белых колпаках с помпонами. И пасмурно, серо. Вместо сплошного ощущения праздника, одеялом предновогодней суеты закутавшего город (так, как в детстве — я еще помню это ощущение очень ярко, совсем как вчерашнее, хотя из зеркала на меня смотрит совсем не детское лицо, а какая-то небритая физиономия серого, как день за окном, цвета) — вместо праздника, всецело заместившего в атмосфере азот и прочие инертные газы, в сумрачной серости московской улицы только редкие его искры, как будто кто-то жег некачественные бенгальские свечи.

Все лучше, чем совсем без праздника.

Пришел кот. Умостился рядом на подоконнике. Дальше Москву мы смотрим вдвоем. Кот теплый, мягкий, и приятно урчит. И мне становится мягче, теплее и даже, кажется, запахло мандарином.

А вдалеке, за домами, из низких серых облаков странным виражом заходит на посадку самолет. Потом еще один. И еще. Они явно будто облетают какое-то препятствие. Присматриваюсь изо всех сил. Сомнений не остается. Человек, которому я безгранично доверяю, меня не обманул.

Это они. Это великие дела и свершения, которые меня ждут. Туда и отправимся.

31

С днем рождения, Саша.

Твоя хранительница очага возгорания.

P.S. Прости, что прошедший год вышел таким скомканным. Это все потому, что забыла вовремя поздравить тебя и пожелать всего самого наилучшего. В наступающем году все будет много лучше, я обещаю. Только не вешай нос и не сдавайся. Все получится. Я уже замолвила словечко где было нужно.

Похоронить мечту за плинтусом

Ну, допустим.

А потом?

За моим плинтусом похоронено уже столько мечт, что я с большим трудом вкручиваю все новые и новые шурупы, лишь бы только треклятый плинтус не отвалился, выпустив все, что за ним похоронено, в окружающую действительность.

Они же тогда окружат меня: все эти когда-то преданные мечты, некогда заброшенные устремления и однажды покинутые цели. Окружат, встанут плотным кругом и будут молчать. Немые, они задушат меня своим укором — вот они, мы, твои несбывшиеся достижения, и вот он ты, ничтожная букашка, не рискнувшая однажды, дважды, трижды — все сдававшая на попятную.

И ведь правы будут. Сколько раз маячило впереди светлое, безоблачное будущее — столько же раз казалось слишком светлым, слишком безоблачным, незаслуженно хорошим для меня, оттого и было похоронено. За плинтусом.

А теперь там и места больше нет. Да и мне завтра уже 31.

Ох.

Минск заканчивается, мое путешествие — нет

Саундтрек: Röyksopp — The Alcoholic

Минск, а что Минск? Он, как обычно, великолепен в своей монументальной позднеосенней серости. И тут очень хорошо дышится, а на вкус он — как фестиваль гастрономических удовольствий. Нет, действительно, в Питере, может быть, и пить (хотя почему «может быть»?), но вот в Минске совершенно точно — есть. Он хорош и таковым продолжает оставаться несмотря на все лукашенковские деноминации. И чего только Андрею Минск так не нравится? Возможно, детская травма.

А всего через каких-то девять часов я запрыгну в микроавтобус (или, как тут в Беларуси принято говорить, в бус), и отправлюсь в литовскую столицу, чтобы ранним утром поймать свой лоу-кост в Осло. Вопиюще: из Вильнюса в Осло долететь можно немногим более, чем за тысячу рублей, тогда как самый дешевый билет из Москвы обойдется не меньше, чем в восемь, да еще и с пересадкой в Риге. Это будет мой первый визит в Литву, но, увы, насладиться литовским колоритом времени я себе совсем не оставил (дурак!) — почти сразу по прибытии нужно будет уже грузиться в самолет.

Так проходит моя жизнь.

Мне выдали визу в Норвегию на 6 048 000 секунд

Здорово, правда? Шесть миллионов! Будь время — деньги, то даже в рублях получилось бы неплохо, можно было б и квартирку прикупить, пускай и однокомнатную только, но зато далеко не в худшем районе Москвы.Но время, увы, не деньги. Время — это ресурс, который можно свободно в оные конвертировать, вот только центробанка для времени, увы, нет, и каждый конвертирует все свое время по собственному курсу, и в итоге кто-то оказывается с ног до головы в золоте, кто-то более глупый (вроде меня) — в бесплатных улыбках из макдональдса, но есть и совсем неудачники, сконвертировавшие каждую секунду своего времени в страдание. Бедолаги!

Ясное дело, что свои шесть миллионов секунд я в Норвегии жить не буду. Дороговато, а я плох в обменах валют — побуду там набегами. Свое я возьму потом, однажды, потому что все еще брезжит передо мной луч надежды на то, что двигаюсь я в верном направлении.

Трудно быть богом

Дедом морозом тоже, надо полагать, непросто быть… трудно быть тем, в кого почти никто не верит. А верит ли кто-либо в меня?

Хорошо, что моя мама не читает фейсбук.

Я на велосипеде. Возвращаюсь из пригорода, кручу педали под стенания Метью Белами о том, как жизнь не удалась. Набегающий ветер небрежно треплет мои давно вопящие о стрижке волосы, грязь непросохших от дождя луж кометами летит испортить свежестиранные джинсы. Тридцать километров в час.

Когда в тебя никто не верит, надо ли трудиться, нажимая педали, нужно ли двигать свое тело вместе с железякой велосипеда вперед, в пространство, увеличивая вселенскую энтропию и приближая ее тепловую смерть?

Хорошо, что моя мама не читает фейсбук.

Сорок восемь километров в час. Велосипед уверенно схватился за уклон и тащит меня за собой; хорошо смазанный, он разгоняется сам по себе, даже педали крутить не надо. Метью вдруг глохнет с одной стороны, набегающим потоком воздуха наушник вырвало из уха, теперь только свист.

Свист и растущая преграда зеленого забора прямо перед глазами.

Заборы. Страна заборов. Моему иностранному гостю пришлось немало постараться на днях, чтобы понять, почему в его норвежской деревне так похоже на нашу все, кроме заборов, которые мы тут воздвигаем прежде, чем приступаем к строительству дома, в котором будем жить.

И на кладбище каждый тоже лежит за своим собственным забором. Пятьдесят шесть километров в час, и металлопрокатная поверхность аккуратного зеленого заводского цвета уже почти перекрыла небо.

Если в тебя никто не верит, стоит ли существовать? Или вот так вот размазаться тонким слоем об забор, чтобы получившийся паштет пришлось закопать в закрытом ящике?

Вокруг моего ящика, забор, пожалуйста, не стройте.

Хорошо, что моя мама не чттает фейсбук.

Шестьдесят два километра в час, рекорд. В последний раз такая скорость привела меня к столкновению с большегрузом на загородной трассе и продолжительному полету в кювет. На левой руке до сих пор розовеют рубцы, которыми кожа затянулась после того полета — а ведь уже почти три года прошло, пора бы и побелеть! Велосипед держать ровно уже почти совсем невозможно. Остатки Метью Белами вылетели и из левого уха тоже.

Теперь только свист. И стена забора, набегающая, со скоростью поезда метро. Стоит ли жить, если в тебя никто не верит?

Возможно. Вот только в меня — верят. Спасибо вам, верящим, и простите, что не перечисляю по именам — мало времени, я отчаянно торможу, я веду велосипед юзом, я почти падаю, но все же умудряюсь вовремя свернуть прямо в трех метрах от зеленой твердыни чьего-то собственничества.

И я еду домой. Спасибо, что вы есть. И, черт побери, как же хорошо, что моя мама не читает фейсбук!

Совпадения

Любопытное дело: с тех пор, как в нашем уютном подъезде начался ремонт (безграмотное объявление пророчило проведение роботов, но мы догадались, что речь все же о работах), мне перестали приходить извещения о посылках и письмах. Я начал было сомневаться, нет ли тут какого заговора, но все оказалось куда прозаичнее.

На почте закончился картридж в принтере, и они просто-напросто не могут распечатать извещения. Новый картридж, очевидно, им доставляется почтой же, отчего меня гложут сомнения, что в ближайший месяц извещения все же начнут приходить.

Продолжая множить информационный мусор

Мусор, что это? Что-то, что оказалось ненужным. Не пришлось ко времени. Не оказалось прямо сейчас полезным.

И мы без зазрения совести спешим избавиться, спешим пополнить помойки, полигоны ТБО, а особо безответственные — стихийные свалки отходов метрах в двустах в глубину леса на границе города.

Но, если задуматься, то всегда ли то, что кажется нам мусором — действительно мусор? Ламповый телевизор, доставшийся нам от бабушки в нагрузку с историей, как за оным пришлось выстоять полуторагодовую очередь и выложить целое состояние, вполне себе работающий телевизор — он мусор или нет (безотносительно шлака, который отображает его выпуклый черно-белый экран)? Стоит ли отнести его на помойку, опершись на одинокий костыль сомнительной аргументации, будто бы новый телевизор площе на 140% а цветов на экране аж на 18 тысяч больше?

Возможно.

А может быть, стоило принять во внимание, что до сих самых пор существуют в мире места, где о телевизорах и слыхом не слыхивали, и вообще о телевидении?

Похоже и с едой. Кому арбуз, кому — свиной хрящик, а для кого-то королевским пиром окажется обглоданный куриный скелет.

Наверное, не стоит судить. Судимым, конечно, все равно окажешься, но хотя бы со своей души грех снять получится.

Хотя бы отчасти.

Небо над Москвою снова пролилось слезами дождя, стоило только закрыть за собой входную дверь квартиры. Спасибо погоде, что позволила сегодня нам с моим заграничным гостем прокатиться по окрестностям на велосипеде, насладиться прогулкой по усадьбе Остафьево (с неизменной остановкой возле самого маленького в мире памятника Александру Сергеевичу «наше все» Пушкину, конечно же — хотя из всей русской литературы мой исландский друг отчего-то предпочитает Горького, про титана российской поэзии он тоже слышал).

Забавно было наблюдать недоумение на лице пришельца из других, западных, миров, когда оказалось, что Парк Горького с самим Горьким не имеет особо ничего общего, кроме названия. Теперь чувствую особую ответственность перед гостем и необходимость препроводить его к подземной статуе писателя, что в вестибюле Тверской. Наземные прогулки, если верить прогнозу погоды, пока что откладываются.

Очень хорошо в настроение лег плейлист фортепианной музыки, неожиданно всплывший сейчас в предложениях Apple Music. Сижу на подоконнике, гляжу на спешащих по рябым от капель дождя лужам пешеходов, а в мыслях плыву по легким и теплым волнам легких и нежных, как взбитые сливки, звукам фортепиано.

И так мне сейчас хорошо, знаете! Хорошо и спокойно. И хочется полюбить всех, запереть мизантропию в темном чулане на огромный амбарный замок, и всех полюбить.

Добра и света вам, люди. И тепла, его этим летом нам всем недодали.

(Что ты делаешь, фортепиано, перестань!)

Не мытьем, так катанием

Что ж, попробуем взять штурмом норвежский визовый центр. Полутра провел, распечатывая на пожилом, но все еще пыхтящем лазернике самые разные бумажки, да так, чтобы непременно на двух сторонах, норвеги — существа с обостренным экологическим самосознанием, и пустая трата природных ресурсов в виде односторонней печати в их глазах меня совсем не украсит. Конечно, борьба с полуживым принтером, не способным за древностью лет на двустороннюю автоматическую печать и инвалидизированным захватом для бумаги в лотке ручной подачи не могла обойтись без жертв. Втуне сгинули два десятка листов — кое-какие дважды отпечатаны с одной стороны, на других не совпали направления печати на противоположных; и это я еще не считаю те, что маразматик-принтер просто-напросто зажевал, превратив в непрезентабельное нечто.

Хотя нельзя назвать и результаты трудов моих очень уж презентабельными. Покрытые мелкой точкой и полосами (античный фотобарабан уже не помнит, как умел цеплять тонер в юности и цепляет на свои проплешины все подряд, а фьюзер, принтерова печь, бережно закрепляет все какахи на бумаге), с непропечатавшимися участками (насколько мог аккуратно подкорректировал шариковой ручкой) и фантомными болями прошлых отпечатков на свежих страницах, мои выстраданные твердые копии похожи скорее на фронтовые письма из окопа, нежели на деловую документацию.

Ну что ж, тем интереснее предстоящий челлендж. Будем надеяться, что визовый центр не завернет мои писульки за нечитаемостью, но и на такой случай у меня в рукаве припасен козырь: еще в прошлый раз я приметил в помещении визового центра относительно общедоступный компьютер с принтером, которым я, наверное, и воспользуюсь, если вдруг чего.

О, технологии! What a time to be alive!