Архив метки: ни дня без строчки

Как, всего лишь среда?

Проснулся удивительно разбитым. Все это от того, конечно же, что лег вчера лишь к полуночи, а до того не спал толком на работе. Если кофе, легкий завтрак и зарядка не приведут меня сейчас в рабочее состояние, то день сегодняшний пройдет со скрипом. 

Естественно, ничего не снилось.

Нога все болит. Вчера, перед тем как пойти к травматологам смотреть пациентов на операции, заскочил в рентген, напросился на снимок колена. Хорошая новость: это не кости, кости целы. Плохая новость: значит, это сухожилия. Значит, болеть будет еще долго, несколько недель. Травматологи мои опасения лишь подтвердили. Надеюсь, за эти несколько колченогих недель моя походка окончательно не испортится, я не заработаю плоскостопия и сколиоза, ведь все эти обезболивающие таблетки и мази почти не помогают, а постоНно носить коленный ортез мучительно.

Переживем. Все переживем. Сегодня меня ждет интересный и очень насыщенный день.

Ночь

Сегодня ничего не снилось, вроде бы. Может, просто позабыл все, а может, это от того, что на работе я и не сплю толком, а чутко лежу с закрытыми глазами в ожидании вызова.

А я уж думал, что меня будут мучать путаные сновидения по мотивам проглоченной вчера «Цветов для Элджернона», которая теперь, пожалуй, займет место в списке моих любимых книг.

Дежурил трансфузиологом. Вызывали к мужчине 68 лет, у которого лейкоциты нарастали с космическими скоростями, удваиваясь каждый час. К ночи было уже 160 тысяч. С такой же скоростью снижался гемоглобин, и несмотря на все переливания, к часу ночи мужчины не стало.

Особенно яркая надежда в глазах родственников тех, кого спасет только чудо и чьи шансы дожить до утра катастрофически близки к нулю — почему?

И еще пара вызовов, но там ничего особенного.

Почему я делаю каждый рассвет вручную

Мне нравится работать ночным оператором. Я влюблен в свою работу. Вчера Алиса, сестра моя, опять пеняла, мол, глаза все красные, как можно двенадцать часов кряду пялиться в монитор? Ну да, глаза устали. В конце концов, они мой рабочий инструмент.

Алисе двадцать шесть. Ее мужчина — тридцатилетний блондин Евсей — владелец собственного бюро по масштабному проектированию новых территорий, одного из самых успешных и востребованных. Конечно же, Алисе непонятна моя работа. И уж тем более непонятно, как она может нравиться.

Да вот взять хотя бы это кресло. Я потянулся в своем любимом рабочем кресле с удобной поддержкой для поясницы, комфортными подлокотниками, высокой спинкой — как вообще можно не любить такое кресло?

Глаза действительно притомились. Рефлекторным движением я протер их и встал размяться немного, а заодно выпить кружку крепкого кофе. Не чтобы взбодрится и проснуться, нет. Сон как, впрочем, и прием пищи и многие другие вещи здесь у нас скорее дань традиции и способ времяпрепровождения.

Мне нравится аромат. Мама очень любила хороший кофе, и запах напитка всегда напоминает о моем теперь бесконечно далеком детстве. Не буду просить вас представить, насколько далеком — величины такого порядка человек вообразить не в состоянии.

Оно бесконечно далеко.
Читать далее

Кто-то выключил свет

Как-то незаметно почти исчезла привычка писать в метро. Раньше как бывало — сядешь в вагон, обратишь взор внутрь себя, а там роятся мысли, мысли, огромное количество идей. И ты ловишь первую попавшуюся за хвост, тянешь, разворачиваешь, и вереницей вытягиваешь вместе с нею еще с десяток. И льется прямиком из подсознания связный, полнокровный поток графомании прямо на экран смартфона, и к приезду на работу готов очередной опус, иногда даже содержащий глубокий смысл. И бог с ним, что не всякий раз — но хотя бы занятая этой простой работой соображалка не простаивает и не ржавеет.

А в последнее время как-то не выходит. То взор внутрь не оборачивается, зацепившись за интересную загогулинку окружающей среды, а то, заглянув в душу, обнаруживаешь там холодный зияющий черный космос, зыбучую пустоту, от которой тут же убегаешь вовне, хватаясь за музыку в наушниках, как утопающий за спасительную соломинку.

Грустно это. Куда все подевалось? Как вернуть?

Да никуда оно не подевалось, все на своем месте, бери — не хочу. Просто не видно ни зги, непонятно, за что хвататься: кто-то погасил свет.

Что ж, пора зажигать свечи и снова отправляться в путешествие по чертогам собственного разума. Сдуть там накопившуюся пыль, разогнать набежавших тараканов и починить, наконец, электропроводку, чтобы свет больше не погас никогда.

Перламутровые облака

Мысль в моей голове — как перламутровая жидкость легче воздуха. Она рождается, вытекает, преломляя в своей поверхности окружающее и поднимается вверх, где могучие ветры стратосферы распыляют ее на атомы, превращают в небытие. Я много думал, как она там происходит, внутри, моя мысль. И лучшей метафоры, чем перламутровое облако, придумать не получилось.

А вы знаете — мне нравится. Нравится выпускать эти облака, нравится смотреть, как свет преломляется в них неправильной формы поверхностях. Нравится видеть, как выпущенная на свободу мысль начинает жить собственной жизнью, меняет свою поверхность, растягивается или, наоборот, сжимается в маленькую точку или превращается в линзу, фокусирует все внимание там, куда и не взглянул бы никогда.

Мне нравится смотреть за вращением шестеренок разума. За величественным покачиванием маятника свободомыслия. За мерным постукиванием механизма моего мозга.

Мне настолько нравится это, что я испытываю физическую боль, когда вижу, как ржавеют эти самые шестеренки. Как пыль времени толстым слоем покрывает эти механизмы. Как стремительно устают металлы того, что еще недавно казалось нерушимым и вечным.

Как я больше не могу то, что еще несколькими десятками недель ранее удавалось мне без всякого напряжения. Совсем скоро я больше не смогу произвести перламутровые облака.

Сказка о томительном ожидании

Жила-была как-то раз девочка по имени Катя. С самого детства мама рассказывала ей, какая Катя замечательная и единственная в своем роде, рисовала ей в воздухе пальцем замки замечательных жизненных перспектив и описывала яркое будущее, которое ждет ее буквально со дня на день.

Катя жила со своей мамой в маленькой, аккуратно обставленной квартирке на краю большого города и очень верила рассказам своей родительницы. Она представляла себе, как однажды в обитую нежно-серым дермантином дверь постучит прекрасный принц, возьмет ее за руку, усадит в красивый автомобиль и отвезет в свой ослепительно-белый дом, над которым никогда не заходит солнце, и они будут там жить долго и счастливо, и она подарит ему троих детей, ангелочков с золотисто-русыми, как у нее, кудряшками волос.

В конце концов, именно так ей и рассказывала мама — а разве мамы умеют обманывать?

В маленьком мире их кукольной квартиры ход времени был совсем незаметен: день ото дня ничего не менялось, только фикус становился немного больше. Незаметно росла и Катя, росла и превращалась в прекрасную принцессу, прямо как и описывала мама. Только принц все задерживался где-то.

Наверное, виной тому были дорожные пробки. Город вокруг катиного дома расползался в стороны, как дрожжевое тесто, за которым не уследили. Словно грибы после дождя за окном появлялись и тянулись к небу новые дома, они составляли целые новые районы, и узенькие нитки дорог между ними по ночам загорались светящимися бусинами стоящих в заторах машин.

А Катя ждала. Старая мама ни разу не давала повода усомниться, что ожидание напрасно, и даже на смертном одре последними ее словами были: «Ты только дождись, Катенька, обязательно дождись».

И она дождалась. Через много-много лет, когда время в ее маленькой квартирке, казалось, уже совсем остановилось, в обитую нежно-серым потершимся местами дермантином дверь глухо постучали.

Как обычно бывает, долгожданный стук оказался полнейшей неожиданностью и застал Катерину врасплох. Она суетливо собрала серебро волос в аккуратный худой хвост, быстро стряхнула пыль с давно ждавшего своего часа белого ситцевого платья, накинула его и поспешила открывать.

На пороге стоял сутулый мужчина с толстой сумкой почтальона через плечо. Он протянул Кате планшет и ручку.

— Но… что это?

— Пенсия. Распишитесь.

О чудесах и волшебниках

А я как-то раз перестал верить в чудеса. Не то, чтобы внезапно: шел-шел и перестал. Это произошло незаметно, а вскоре поспело и осознание, что в чудеса я больше не верю. Кстати говоря, особенно я не расстроился, скорее, воспринял это обстоятельство как должное, как неизбежное следствие того, что я взрослею, а взрослым, как мне тогда казалось, вера в чудеса не свойственна.

Ах, как же мне всегда хотелось побыстрее повзрослеть! Мир взрослых людей манил своей загадочностью, причудливым кружевом межлюдских взаимосвязей, скоростью, самостоятельностью… Все детство, кажется, я провел в ожидании того момента, когда щелкнет в голове некий тумблер, возможно, раздадутся фанфары, и торжественный голос диктора московского метро поздравит меня с тем, что теперь я официально взрослый.

Ничего подобного, естественно, не произошло. Ни тумблера, ни фанфар, ни диктора — а годы шли, и ощущение было, что где-то меня обманули, что я не взрослею, а просто состариваюсь. И сверстники, кстати, тоже.

И вот потом пропала вера в чудеса. Она растаяла на языке, как сахарный леденец, оставив после себя кисло-горькое послевкусие, но ощущения взрослости не оставила. И мир вокруг не изменился, просто деревья стали чуть ниже, да краски слегка потускнели.

Так продолжалось год за годом, постепенно вкус чудесной конфеты был окончательно забыт, глаз попривык к окружающей серости, и казалось, что так было всегда.

А потом — вы представляете? — я познакомился с самым, что ни наесть, настоящим волшебником. И мы здорово подружились, обнаружив, что можем многим друг с другом поделиться.

И мир снова окрасился в разные яркие цвета. И я вот что думаю — а может, и хорошо, что в моей голове однажды не щелкнул тот самый тумблер?

С днем рождения, Дима. Здоровья тебе и долгих счастливых лет впереди!

Морозное утро ранней зимы

Саундтрек: Женя Теджетова и группа «Салют»: Юпитер

Утро сегодня выдалось морозным и очень солнечным. Я вышел из больницы, клубясь паром дыхания, на поседевшую за ночь улицу, где среди покрытых сахаром изморози деревьев стояли обледенелые машины дежурного персонала. Было уже слишком поздно для утреннего часа пик, а обеденная толкотня еще не захлынула улицы, и у меня было время сполна насладиться этим морозным моментом.

Но закутавшись потеплее в шерстяной шарф и застегнув еще одну пуговицу на куртке, я быстро пошагал в направлении метро, стараясь как можно более осторожно ступать на покрытый едва заметным лаком льда каменный паркет тротуара. Навстречу мне торопились последние опаздывающие на работу, с непривычки в этот первый по-настоящему холодный день они, казалось, надели на себя все теплые вещи, что смогли найти в своем гардеробе, отчего были похожи на нахохлившихся воробьев. А я, пришедший на работу теплым днем накануне совершенно налегке, наверное, казался им инопланетянином.

Посеребренные ветки деревьев были совсем неподвижны — стоял абсолютный штиль. Густые облака пара труб заводов и котельных города причудливыми колоннами поднимались вверх и подпирали собой необыкновенно высокое голубое бескрайнее небо. Оно сегодня было совсем чистое, и только редкие самолеты чертили в нем свои следы.

В Москве начиналось утро нового рабочего дня, а у меня закончилась суточная смена, и я, в целом вполне довольный собой, ехал домой отдыхать и набираться сил.

Сказка про облака

Горожане настолько любили облака, что все свободное время проводили, наблюдая за ними. Целые заводы и фабрики были построены только для того, чтобы создавать их — невесомых ватных великанов синих высот.

Город был очень богатый. Он стоял на месторождении зеленого эфира, которого было так много, что он струйками бил из поверхности земли и разливался по ней маленькими озерцами. Эфир этот очень ценили в других городах, где его никогда не водилось, и там дорого покупали, обменивали его на продукты и электричество — Город совсем ни в чем не нуждался.

Почти все взрослое население Города было занято на облачных фабриках. Это было очень почетно, это называлось — Труд. В три смены без перерыва в огромных эллингах люди неустанно жгли электричество и лили воду, собирая как можно больше облаков и как можно богаче украшая их. Когда работа над облаком заканчивалась, работники ангара за длинные тросы выводили его на летное поле и отпускали: облако легко и неторопливо поднималось к небу и занимало там отведенное место, а зачарованные полетом люди долго стояли с открытым ртом, запрокинув головы, и наслаждались сделанной работой. Облака висели в небе недолго и легкой дымкой полностью растворялись навсегда, и тогда работники возвращались в ангары и приступали к изготовлению следующего облака.

Вечерами, когда небеса заливались черными чернилами и не было видно ни облачка, свободные от Труда горожане собирались на кухнях своих маленьких квартирок и спорили, у кого облака получались лучше, гуще и красивее. Споры часто перетекали во взаимные оскорбления, драки, и в этих кухонных сражениях люди даже гибли, бывало, гибли за свои облака.

Так шли годы, менялись поколения, и новым горожанам казалось, что так было всегда. Они уже совсем не смотрели на землю, под ноги — зачем, если в грязных лужах не отражались белые облака? Пока они стояли с заломленными шеями и сосредоточенно пялились в небо, никто и не заметил, как струйки зеленого эфира истощались и однажды иссякли совсем.

Как выглядит проникающее ранение сердца?

Снаружи — не очень впечатляюще. Маленькое колото-резаное ранение сантиметра два длиной на передней поверхности грудной клетки. Почти сухое, так — две-три капельки крови.

И пациентка в сознании, пьяная в умат, но разговаривает с тобой, смотрит на тебя мутным взором алкоголика и жалуется на небольшой дискомфорт в груди. И ты слушаешь дыхание в легких — все ровно, и на секунду кажется: фух, пронесло, ничего важного не задето! Вот только больной быстро — за считанные минуты! — становится хуже. И давление в артериях уже не держится, и сознание все больше эпизодами, и сердце стучит все глуше.

Начинаешь анестезию. Хирурги намыты. Осторожно, чтобы не доломать и без того нарушенное хрупкое внутреннее равновесие организма, интубируешь трахею, надежно фиксируешь трубку. С этого момента хотя бы о дыхании можно не волноваться постоянно, его возьмет на себя аппарат.

Разрез. Аккуратно и насколько возможно быстро хирурги слой за слоем разрезают кожу, подкожную клетчатку, и вот в ране показалась грудина. Больной, тем временем все хуже без других видимых причин, и твое самое неприятное опасение сбывается: это тампонада перикарда.

Перикард, или сердечная сорочка — это сумка, в которой, надежно защищенная от трения и микроорганизмов окружающей среды, работает наша сердечная мышца. Это его эволюционное предназначение — защищать. Но эволюция не успела приспособить перикард к защите от стальных клинков. Продырявленные ножом листки перикарда быстро склеиваются между собой, восстанавливая герметичность полости перикардиальной сумки, и в эту сумку через брешь в стене сердца поступает под давлением кровь, мешая миокарду сокращаться, эта кровь сдавливает его, оставляя все меньше свободы для наполнения желудочков — кровообращение ухудшается, и этот процесс происходит чрезвычайно быстро.

Я покрываюсь крупными каплями холодного пота. Если верить показаниям монитора, кровь почти перестала циркулировать в организме моей пациентки, а хирурги лишь готовятся к стернотомии — они распилят грудину вдоль, чтобы получить прямой доступ к сердцу. Секунды, мучительные секунды!.. Каждая прошедшая секунда усугубляет нарушение кровообращения, с каждой секундой к мозгу больной поступает все меньше крови, а значит, вероятность благоприятного исхода тает, как лед в доменной печи.

Наконец, грудина распилена. Ослепительно блещет в лучах операционной лампы ранорасширитель, лапки которого растягивают края операционной раны широко в стороны, открывая обзору органы открытой грудной клетки. Легкие, крупные сосуды, и вот, посередине, набухшая, переполненная кровью полупрозрачная сердечная сорочка. Еще один надрез, и отсосом полость перикарда быстро освобождается от жидкой крови и ее свертков.

И вот оно, сердце. Почти пустой, трепещущий мышечный мешочек, размером немногим больше кулака. Оно почти не сокращается, и кардиохирург берет его в свои руки и массирует вручную, поддерживая хотя бы какое-то кровообращение. Мы с сестрой-анестезистом спешно вводим необходимые препараты для реанимации — адреналин, атропин, увеличиваем внутривенное вливание жидкости, чтобы наполнить опустошенные желудочки. Сердце наполняется и вроде бы оживает — хирург отпускает его и мы все напряженно ждем: секунда за секундой, три, четыре… сокращений нет — асистолия.

Хирург продолжает массировать сердце, мы продолжаем вводить лекарства: надежда есть, ведь только что миокард еще сокращался так, как ему положено! Медленно тянутся минуты, в помещении становится неестественно холодно, потом внезапно очень жарко. Я контролирую параметры на мониторе пациента. Терпимо для реанимации, хотя с такими, конечно, не живут.

Прямой массаж сердца прекращается на секунду, чтобы проверить собственную активность миокарда. На мониторе мелкие очень частые волны — фибрилляция! В сердечной мышце появилась собственная электрическая активность, но сокращения отдельных волокон разрозненные и хаотические, поэтому совершенно неэффективные для кровообращения. Необходимо синхронизировать их между собой — нанести электрический разряд дефибриллятором.

Разряд!

Есть синусовый ритм! Маленькое сердце в операционной ране начинает биться регулярно, и через небольшую рану в правом желудочке с каждым ударом бьет вверх тоненькая струйка темно-вишневой крови. Тоненькая струйка жизни с каждым ударом покидает это тело.

Вот так выглядит прямое ранение сердца. А всякие поэты и художники, вещающие о своем раненом сердце — жалкие спекулянты. А я очень недоволен собой на последнем дежурстве. Мне еще много, очень-очень много надо узнать.