Архив метки: ни дня без строчки

Среда с чистого листа: мальчик, который гулял по ночам

image

Жил-был как-то раз на свете мальчик, совсем обычный человек, такой же, как ты или я. Жил он в маленьком поселке, настолько крошечном, что его даже не рисуют на карте России. Туда не ходят поезда, рядом нет судоходных рек, лишь дряхлый автобус два раза в день по узкой разбитой дороге может тебя в тот поселок отвезти.

Да вот только зачем тебе туда? Делать там совершенно нечего, и случайно занесенные туда ветром советского вузовского распределения взрослые часто ловили себя на мысли, что, несмотря на местную природу и чистый воздух, они в общем-то не прочь навсегда покинуть эту дыру и переехать в город покрупнее.

Мальчик тот (кстати, его звали Петя), ни о чем таком не задумывался: он жил тут с самого рождения, ему был знаком каждый кирпичик каждого дома и каждая веточка в соседнем лесу. Населявшие поселок несколько сотен человек были ему словно одной большой семьей: все знали все обо всех, ходили друг к другу в гости, двери в квартирах почти никогда не запирались, а дети летом гуляли дотемна.

В общем, представить себе другой уклад Петя никак не мог, и все его совершенно устраивало, пока вдруг однажды ночью, во сне, он не вывалился из собственной головы и не очутился в совершенно незнакомом месте.

По широким ярко освещенным ночным проспектам неслись мириады машин, дома высились десятками этажей, и в каждом горели окна, какие-то нежно-желтым светом, в других свет был неверный, голубоватый и мерцающий.

Петя перепугался — а кто не испугался бы? Сонмы незнакомых людей спешили по тротуарам, не замечая ни друг друга, ни Петю. Оцепеневший, он стоял среди броуновского движения людей и машин, пока все вокруг вдруг не свернулось в быстро растворившуюся в темноте его собственной комнаты точку.

В ту ночь заснуть больше никак не получалось, и Петя ворочался в своей кровати до самого утра, раздираемый любопытством и страхом на маленькие клочки.

Потом были еще дни и ночи, они сменяли друг друга в карусели детской непосредственности, и привидевшийся ночной кошмар довольно быстро забылся, уступив место привычному жизненному укладу.

Но через много дней однажды это повторилось, и снова напугало маленького мальчика до дрожи в коленках. Однако Петя в этот раз успел осмелеть и сделать несколько шагов, осмотреться вокруг, прежде чем ночная прогулка неожиданно закончилась. Потом он еще часто вываливался по ночам из собственной головы, и детское любопытство и непосредственность все-таки однажды взяли верх, и мальчик стал отважно исследовать большой город.

Шло время, Петя рос, но ночные прогулки не прекращались. Он даже научился самостоятельно вылезать из своей головы во сне, и после этого жизнь в маленьком поселке быстро стала серой и скучной по сравнению с ярким ночным миром Млсквы, по которой он путешествовал, пока тело его спало. Дни тянулись долго и муторно, Петр с нетерпением ждал ночей, чтобы отправиться на прогулку, и выходил теперь почти сразу, как засыпал, и гулял подолгу, возвращаясь лишь под утро, чтобы залезть обратно и пережить еще один скучный серый день.

Но вот однажды, вернувшись под утро, Петя обнаружил, что залезть обратно у него не получается. Его бездыханная седовласая голова с синюшными губами никак не хотела пускать мальчика внутрь.

Ты спросишь меня, откуда я это знаю? А Петя мне сам рассказал. С тех пор, как он умер, он так и слонялся по Москве, навещая разные дома и пытаясь заговорить с людьми. Никто его почему-то не замечал, а я вот заметил. Правда, в голову я его к себе пускать не стал, мы просто общаемся время от времени по ночам, когда мне не спится.

Как, всего лишь среда?

Проснулся удивительно разбитым. Все это от того, конечно же, что лег вчера лишь к полуночи, а до того не спал толком на работе. Если кофе, легкий завтрак и зарядка не приведут меня сейчас в рабочее состояние, то день сегодняшний пройдет со скрипом. 

Естественно, ничего не снилось.

Нога все болит. Вчера, перед тем как пойти к травматологам смотреть пациентов на операции, заскочил в рентген, напросился на снимок колена. Хорошая новость: это не кости, кости целы. Плохая новость: значит, это сухожилия. Значит, болеть будет еще долго, несколько недель. Травматологи мои опасения лишь подтвердили. Надеюсь, за эти несколько колченогих недель моя походка окончательно не испортится, я не заработаю плоскостопия и сколиоза, ведь все эти обезболивающие таблетки и мази почти не помогают, а постоНно носить коленный ортез мучительно.

Переживем. Все переживем. Сегодня меня ждет интересный и очень насыщенный день.

Ночь

Сегодня ничего не снилось, вроде бы. Может, просто позабыл все, а может, это от того, что на работе я и не сплю толком, а чутко лежу с закрытыми глазами в ожидании вызова.

А я уж думал, что меня будут мучать путаные сновидения по мотивам проглоченной вчера «Цветов для Элджернона», которая теперь, пожалуй, займет место в списке моих любимых книг.

Дежурил трансфузиологом. Вызывали к мужчине 68 лет, у которого лейкоциты нарастали с космическими скоростями, удваиваясь каждый час. К ночи было уже 160 тысяч. С такой же скоростью снижался гемоглобин, и несмотря на все переливания, к часу ночи мужчины не стало.

Особенно яркая надежда в глазах родственников тех, кого спасет только чудо и чьи шансы дожить до утра катастрофически близки к нулю — почему?

И еще пара вызовов, но там ничего особенного.

Почему я делаю каждый рассвет вручную

Мне нравится работать ночным оператором. Я влюблен в свою работу. Вчера Алиса, сестра моя, опять пеняла, мол, глаза все красные, как можно двенадцать часов кряду пялиться в монитор? Ну да, глаза устали. В конце концов, они мой рабочий инструмент.

Алисе двадцать шесть. Ее мужчина — тридцатилетний блондин Евсей — владелец собственного бюро по масштабному проектированию новых территорий, одного из самых успешных и востребованных. Конечно же, Алисе непонятна моя работа. И уж тем более непонятно, как она может нравиться.

Да вот взять хотя бы это кресло. Я потянулся в своем любимом рабочем кресле с удобной поддержкой для поясницы, комфортными подлокотниками, высокой спинкой — как вообще можно не любить такое кресло?

Глаза действительно притомились. Рефлекторным движением я протер их и встал размяться немного, а заодно выпить кружку крепкого кофе. Не чтобы взбодрится и проснуться, нет. Сон как, впрочем, и прием пищи и многие другие вещи здесь у нас скорее дань традиции и способ времяпрепровождения.

Мне нравится аромат. Мама очень любила хороший кофе, и запах напитка всегда напоминает о моем теперь бесконечно далеком детстве. Не буду просить вас представить, насколько далеком — величины такого порядка человек вообразить не в состоянии.

Оно бесконечно далеко.
Читать далее

Кто-то выключил свет

Как-то незаметно почти исчезла привычка писать в метро. Раньше как бывало — сядешь в вагон, обратишь взор внутрь себя, а там роятся мысли, мысли, огромное количество идей. И ты ловишь первую попавшуюся за хвост, тянешь, разворачиваешь, и вереницей вытягиваешь вместе с нею еще с десяток. И льется прямиком из подсознания связный, полнокровный поток графомании прямо на экран смартфона, и к приезду на работу готов очередной опус, иногда даже содержащий глубокий смысл. И бог с ним, что не всякий раз — но хотя бы занятая этой простой работой соображалка не простаивает и не ржавеет.

А в последнее время как-то не выходит. То взор внутрь не оборачивается, зацепившись за интересную загогулинку окружающей среды, а то, заглянув в душу, обнаруживаешь там холодный зияющий черный космос, зыбучую пустоту, от которой тут же убегаешь вовне, хватаясь за музыку в наушниках, как утопающий за спасительную соломинку.

Грустно это. Куда все подевалось? Как вернуть?

Да никуда оно не подевалось, все на своем месте, бери — не хочу. Просто не видно ни зги, непонятно, за что хвататься: кто-то погасил свет.

Что ж, пора зажигать свечи и снова отправляться в путешествие по чертогам собственного разума. Сдуть там накопившуюся пыль, разогнать набежавших тараканов и починить, наконец, электропроводку, чтобы свет больше не погас никогда.

Перламутровые облака

Мысль в моей голове — как перламутровая жидкость легче воздуха. Она рождается, вытекает, преломляя в своей поверхности окружающее и поднимается вверх, где могучие ветры стратосферы распыляют ее на атомы, превращают в небытие. Я много думал, как она там происходит, внутри, моя мысль. И лучшей метафоры, чем перламутровое облако, придумать не получилось.

А вы знаете — мне нравится. Нравится выпускать эти облака, нравится смотреть, как свет преломляется в них неправильной формы поверхностях. Нравится видеть, как выпущенная на свободу мысль начинает жить собственной жизнью, меняет свою поверхность, растягивается или, наоборот, сжимается в маленькую точку или превращается в линзу, фокусирует все внимание там, куда и не взглянул бы никогда.

Мне нравится смотреть за вращением шестеренок разума. За величественным покачиванием маятника свободомыслия. За мерным постукиванием механизма моего мозга.

Мне настолько нравится это, что я испытываю физическую боль, когда вижу, как ржавеют эти самые шестеренки. Как пыль времени толстым слоем покрывает эти механизмы. Как стремительно устают металлы того, что еще недавно казалось нерушимым и вечным.

Как я больше не могу то, что еще несколькими десятками недель ранее удавалось мне без всякого напряжения. Совсем скоро я больше не смогу произвести перламутровые облака.

Сказка о томительном ожидании

Жила-была как-то раз девочка по имени Катя. С самого детства мама рассказывала ей, какая Катя замечательная и единственная в своем роде, рисовала ей в воздухе пальцем замки замечательных жизненных перспектив и описывала яркое будущее, которое ждет ее буквально со дня на день.

Катя жила со своей мамой в маленькой, аккуратно обставленной квартирке на краю большого города и очень верила рассказам своей родительницы. Она представляла себе, как однажды в обитую нежно-серым дермантином дверь постучит прекрасный принц, возьмет ее за руку, усадит в красивый автомобиль и отвезет в свой ослепительно-белый дом, над которым никогда не заходит солнце, и они будут там жить долго и счастливо, и она подарит ему троих детей, ангелочков с золотисто-русыми, как у нее, кудряшками волос.

В конце концов, именно так ей и рассказывала мама — а разве мамы умеют обманывать?

В маленьком мире их кукольной квартиры ход времени был совсем незаметен: день ото дня ничего не менялось, только фикус становился немного больше. Незаметно росла и Катя, росла и превращалась в прекрасную принцессу, прямо как и описывала мама. Только принц все задерживался где-то.

Наверное, виной тому были дорожные пробки. Город вокруг катиного дома расползался в стороны, как дрожжевое тесто, за которым не уследили. Словно грибы после дождя за окном появлялись и тянулись к небу новые дома, они составляли целые новые районы, и узенькие нитки дорог между ними по ночам загорались светящимися бусинами стоящих в заторах машин.

А Катя ждала. Старая мама ни разу не давала повода усомниться, что ожидание напрасно, и даже на смертном одре последними ее словами были: «Ты только дождись, Катенька, обязательно дождись».

И она дождалась. Через много-много лет, когда время в ее маленькой квартирке, казалось, уже совсем остановилось, в обитую нежно-серым потершимся местами дермантином дверь глухо постучали.

Как обычно бывает, долгожданный стук оказался полнейшей неожиданностью и застал Катерину врасплох. Она суетливо собрала серебро волос в аккуратный худой хвост, быстро стряхнула пыль с давно ждавшего своего часа белого ситцевого платья, накинула его и поспешила открывать.

На пороге стоял сутулый мужчина с толстой сумкой почтальона через плечо. Он протянул Кате планшет и ручку.

— Но… что это?

— Пенсия. Распишитесь.

О чудесах и волшебниках

А я как-то раз перестал верить в чудеса. Не то, чтобы внезапно: шел-шел и перестал. Это произошло незаметно, а вскоре поспело и осознание, что в чудеса я больше не верю. Кстати говоря, особенно я не расстроился, скорее, воспринял это обстоятельство как должное, как неизбежное следствие того, что я взрослею, а взрослым, как мне тогда казалось, вера в чудеса не свойственна.

Ах, как же мне всегда хотелось побыстрее повзрослеть! Мир взрослых людей манил своей загадочностью, причудливым кружевом межлюдских взаимосвязей, скоростью, самостоятельностью… Все детство, кажется, я провел в ожидании того момента, когда щелкнет в голове некий тумблер, возможно, раздадутся фанфары, и торжественный голос диктора московского метро поздравит меня с тем, что теперь я официально взрослый.

Ничего подобного, естественно, не произошло. Ни тумблера, ни фанфар, ни диктора — а годы шли, и ощущение было, что где-то меня обманули, что я не взрослею, а просто состариваюсь. И сверстники, кстати, тоже.

И вот потом пропала вера в чудеса. Она растаяла на языке, как сахарный леденец, оставив после себя кисло-горькое послевкусие, но ощущения взрослости не оставила. И мир вокруг не изменился, просто деревья стали чуть ниже, да краски слегка потускнели.

Так продолжалось год за годом, постепенно вкус чудесной конфеты был окончательно забыт, глаз попривык к окружающей серости, и казалось, что так было всегда.

А потом — вы представляете? — я познакомился с самым, что ни наесть, настоящим волшебником. И мы здорово подружились, обнаружив, что можем многим друг с другом поделиться.

И мир снова окрасился в разные яркие цвета. И я вот что думаю — а может, и хорошо, что в моей голове однажды не щелкнул тот самый тумблер?

С днем рождения, Дима. Здоровья тебе и долгих счастливых лет впереди!

Морозное утро ранней зимы

Саундтрек: Женя Теджетова и группа «Салют»: Юпитер

Утро сегодня выдалось морозным и очень солнечным. Я вышел из больницы, клубясь паром дыхания, на поседевшую за ночь улицу, где среди покрытых сахаром изморози деревьев стояли обледенелые машины дежурного персонала. Было уже слишком поздно для утреннего часа пик, а обеденная толкотня еще не захлынула улицы, и у меня было время сполна насладиться этим морозным моментом.

Но закутавшись потеплее в шерстяной шарф и застегнув еще одну пуговицу на куртке, я быстро пошагал в направлении метро, стараясь как можно более осторожно ступать на покрытый едва заметным лаком льда каменный паркет тротуара. Навстречу мне торопились последние опаздывающие на работу, с непривычки в этот первый по-настоящему холодный день они, казалось, надели на себя все теплые вещи, что смогли найти в своем гардеробе, отчего были похожи на нахохлившихся воробьев. А я, пришедший на работу теплым днем накануне совершенно налегке, наверное, казался им инопланетянином.

Посеребренные ветки деревьев были совсем неподвижны — стоял абсолютный штиль. Густые облака пара труб заводов и котельных города причудливыми колоннами поднимались вверх и подпирали собой необыкновенно высокое голубое бескрайнее небо. Оно сегодня было совсем чистое, и только редкие самолеты чертили в нем свои следы.

В Москве начиналось утро нового рабочего дня, а у меня закончилась суточная смена, и я, в целом вполне довольный собой, ехал домой отдыхать и набираться сил.

Сказка про облака

Горожане настолько любили облака, что все свободное время проводили, наблюдая за ними. Целые заводы и фабрики были построены только для того, чтобы создавать их — невесомых ватных великанов синих высот.

Город был очень богатый. Он стоял на месторождении зеленого эфира, которого было так много, что он струйками бил из поверхности земли и разливался по ней маленькими озерцами. Эфир этот очень ценили в других городах, где его никогда не водилось, и там дорого покупали, обменивали его на продукты и электричество — Город совсем ни в чем не нуждался.

Почти все взрослое население Города было занято на облачных фабриках. Это было очень почетно, это называлось — Труд. В три смены без перерыва в огромных эллингах люди неустанно жгли электричество и лили воду, собирая как можно больше облаков и как можно богаче украшая их. Когда работа над облаком заканчивалась, работники ангара за длинные тросы выводили его на летное поле и отпускали: облако легко и неторопливо поднималось к небу и занимало там отведенное место, а зачарованные полетом люди долго стояли с открытым ртом, запрокинув головы, и наслаждались сделанной работой. Облака висели в небе недолго и легкой дымкой полностью растворялись навсегда, и тогда работники возвращались в ангары и приступали к изготовлению следующего облака.

Вечерами, когда небеса заливались черными чернилами и не было видно ни облачка, свободные от Труда горожане собирались на кухнях своих маленьких квартирок и спорили, у кого облака получались лучше, гуще и красивее. Споры часто перетекали во взаимные оскорбления, драки, и в этих кухонных сражениях люди даже гибли, бывало, гибли за свои облака.

Так шли годы, менялись поколения, и новым горожанам казалось, что так было всегда. Они уже совсем не смотрели на землю, под ноги — зачем, если в грязных лужах не отражались белые облака? Пока они стояли с заломленными шеями и сосредоточенно пялились в небо, никто и не заметил, как струйки зеленого эфира истощались и однажды иссякли совсем.