Краткая история ещё одного пробуждения

Задумался, как, должно быть, странно со стороны выглядит, когда я, позанимавшись в метро норвежским в Дуолинго упражнениями вроде «Jenta spiser et jordbær» («Девочка кушает клубнику» — норв.) и «Elgen ser en maur» («Лось видит муравья» — норв.) сворачиваю приложение, включаю плеер и достаю из рюкзака увесистый томик по организации норвежской системы здравоохранения. Естественно, на норвежском же. И читаю.

Должно быть, это выглядит как в известной по интернет-мемчику инструкции по рисованию кота для начинающих: шаг первый — нарисуйте два овала; шаг второй — дорисуйте все необходимое, чтобы получился кот.

Но это со стороны. Внутри-то я еще, (lov himmelen!) вроде бы помню ношк на столько, сколько требуется при обычном неторопливом и вдумчивом чтении без ежеминутной необходимости свериться со словарем.

А вообще все это потому, что у меня, кажется, наступило очередное Пробуждение. Я проснулся, вернулся из тягостного киселя депрессивного безвременья и безнадеги, и тут же накрылся волной обжигающего энтузиазма и уверенности, что я все-таки могу. Могу попробовать, могу справиться, могу победить и могу сделаться сам и сделать окружающую меня действительность лучше.

Только бы огонь не погас снова. Må kraften forbli med meg.

Лед никуда не тронулся, конечно же, будьте спокойны, господа присяжные заседатели. Оголодавшая до снега Москва, что называется, дорвалась до неиссякаемого источника белых мокрых хлопьев и теперь с упоением жадно забирает все, что недобрала за долгое время.

Погодные сводки в газетах и интернете соревнуются в конкурсах на самое большое число: выпало 55 сантиметров, превышено 120% месячной нормы осадков, вся зимняя норма снега выпала за три дня.

А снегопад не прекращается. В Москве — зима.

Среда с чистого листа: догорает январь

Незаметно истлел первый месяц 2018 года, его белым пеплом сегодня засыпало московские улицы. Все утро вокруг продолжается снегоуборка: трудолюбивые таджики в оранжевых жилетах шкрябают погребенные под снежными завалами тротуары. Кот поначалу не разобрался, приняв звук лопат за покушение на собственный туалет, и ревниво бегал проверят его каждые несколько минут, но теперь, кажется, успокоился.

То и дело за окном снуют туда-сюда мандаринового цвета грузовики коммунальных служб, удобряющие городской асфальт едкой смесью противоледных химикалий, а голубые тракторы сгребают январский пепел в огромные кучи.

Сейчас еще школы выпустят своих учеников на улицы, и эти пепельные кучи займут шумные стайки детей с ледянками и резиновыми ватрушками.

Зима.

Tabula rasa: Невыносимая легкость быть я

Кое-кто притащил в дом с работы мешок с пенопластовыми шариками, по недоразумению считающийся креслом. Попытка чехол от мешка постирать привела к локальной катастрофе, ибо внутренний мешок, вот неожиданность, был поврежден и злополучные катышки свободно из него высыпались.

В квартире наступила пенополистироловая зима. Чертовы шарики повсюду: заряженные статическим электричеством, они налипли на пол, стены, потолок, нормальную (не мешкообразную) мебель, кота;ими плотно забились сосала обоих пылесосов, а ночью я с изумлением извергал при чихании белые мелкие сферы из собственного носа.

Вспоминается университет, общага и неожиданное нашествие клопов-кровопийц. Долбаные шарики точно так же сведут меня с ума.

Пожалуйста, возьмите меня на работу, у меня от домохозяйства этого уже крыша нехорошо поскрипывает.

Понедельник с чистого листа: Венерина мухоловка

Хах. Вспомнил, как первое прочтение в учебнике ботаники названия венéрина мухоловка я не сообразил сразу, как поставить ударение, ударил наудачу — и растение превратилось в венерúну мухоловку. В таком виде я и знал коварную растительную ловушку для зазевавшихся крылатых насекомых, пока до меня не дошло.

Так еще много раз потом случалось, по разным поводам.

Самая стыдоба — это, наверное, базальковский возраст, словосочетание-инвалид, которое в моем лексиконе, как назло, оказалось ко всему еще и чрезвычайно живучим. Ну, все выглядело логичным: базальтовые горные породы, они древние, вот и у древних старух возраст, должно быть, базальковский.

Про Бальзака с его женщинами мне шестилетнему, было, конечно, неведомо.

Мне рассказывали

Один человек, которому я доверяю безгранично, рассказал мне, что теперь моя жизнь вошла в самую плодотворную фазу, и меня ждут великие дела.

А я лежу на кровати, гляжу в потолок, и никакие великие дела в нем не отражаются. Все тот же потолок, что и последние четыре года: опостылевшие точечные светильники мертвыми глазами таращащаяся на меня. Невесть куда спрятанный монтажниками трансформатор уже несколько лет, как приказал долго жить — и мы живем, я и мертвые лампы, в неприятного зеленоватого оттенка потолке.

Есть, впрочем, и хорошие новости: меня монтажники невесть куда упрятывать не стали. Вот он я, перегоревший и не полностью живой, лежу на этой кровати и не могу заставить себя подняться и встать на след своих заждавшихся великих дел. Ну, хотя бы есть, с чего начать. Попробую с небольшого: присяду, выгляну в окно.

А на улице, глянь, — зима. Скользкая, полурастаявшая, промозглая московская зима. И никаких следов наступающего Нового года — неужто врет календарь? Присматриваюсь. Фокусирую с трудом отвыкшие смотреть в отдаление, в перспективу глаза. Точно: на газетном киоске через дорогу наклейка с елкой и Дедом Морозом. Не истлевшая вроде, совсем свежая. Никак, и впрямь новый год.

Тщедушный мужичок в куцем пальтишке тащит куда-то такую же тщедушную ельчонку. А вон, еще дальше, трое подростков в красно-белых колпаках с помпонами. И пасмурно, серо. Вместо сплошного ощущения праздника, одеялом предновогодней суеты закутавшего город (так, как в детстве — я еще помню это ощущение очень ярко, совсем как вчерашнее, хотя из зеркала на меня смотрит совсем не детское лицо, а какая-то небритая физиономия серого, как день за окном, цвета) — вместо праздника, всецело заместившего в атмосфере азот и прочие инертные газы, в сумрачной серости московской улицы только редкие его искры, как будто кто-то жег некачественные бенгальские свечи.

Все лучше, чем совсем без праздника.

Пришел кот. Умостился рядом на подоконнике. Дальше Москву мы смотрим вдвоем. Кот теплый, мягкий, и приятно урчит. И мне становится мягче, теплее и даже, кажется, запахло мандарином.

А вдалеке, за домами, из низких серых облаков странным виражом заходит на посадку самолет. Потом еще один. И еще. Они явно будто облетают какое-то препятствие. Присматриваюсь изо всех сил. Сомнений не остается. Человек, которому я безгранично доверяю, меня не обманул.

Это они. Это великие дела и свершения, которые меня ждут. Туда и отправимся.

31

С днем рождения, Саша.

Твоя хранительница очага возгорания.

P.S. Прости, что прошедший год вышел таким скомканным. Это все потому, что забыла вовремя поздравить тебя и пожелать всего самого наилучшего. В наступающем году все будет много лучше, я обещаю. Только не вешай нос и не сдавайся. Все получится. Я уже замолвила словечко где было нужно.

Похоронить мечту за плинтусом

Ну, допустим.

А потом?

За моим плинтусом похоронено уже столько мечт, что я с большим трудом вкручиваю все новые и новые шурупы, лишь бы только треклятый плинтус не отвалился, выпустив все, что за ним похоронено, в окружающую действительность.

Они же тогда окружат меня: все эти когда-то преданные мечты, некогда заброшенные устремления и однажды покинутые цели. Окружат, встанут плотным кругом и будут молчать. Немые, они задушат меня своим укором — вот они, мы, твои несбывшиеся достижения, и вот он ты, ничтожная букашка, не рискнувшая однажды, дважды, трижды — все сдававшая на попятную.

И ведь правы будут. Сколько раз маячило впереди светлое, безоблачное будущее — столько же раз казалось слишком светлым, слишком безоблачным, незаслуженно хорошим для меня, оттого и было похоронено. За плинтусом.

А теперь там и места больше нет. Да и мне завтра уже 31.

Ох.

Минск заканчивается, мое путешествие — нет

Саундтрек: Röyksopp — The Alcoholic

Минск, а что Минск? Он, как обычно, великолепен в своей монументальной позднеосенней серости. И тут очень хорошо дышится, а на вкус он — как фестиваль гастрономических удовольствий. Нет, действительно, в Питере, может быть, и пить (хотя почему «может быть»?), но вот в Минске совершенно точно — есть. Он хорош и таковым продолжает оставаться несмотря на все лукашенковские деноминации. И чего только Андрею Минск так не нравится? Возможно, детская травма.

А всего через каких-то девять часов я запрыгну в микроавтобус (или, как тут в Беларуси принято говорить, в бус), и отправлюсь в литовскую столицу, чтобы ранним утром поймать свой лоу-кост в Осло. Вопиюще: из Вильнюса в Осло долететь можно немногим более, чем за тысячу рублей, тогда как самый дешевый билет из Москвы обойдется не меньше, чем в восемь, да еще и с пересадкой в Риге. Это будет мой первый визит в Литву, но, увы, насладиться литовским колоритом времени я себе совсем не оставил (дурак!) — почти сразу по прибытии нужно будет уже грузиться в самолет.

Так проходит моя жизнь.