Архив автора: Александр Толмасов

Грустная история о предназначении

Жили-были однажды две тряпочки. Одна тряпочка была из микрофибры и могла отмыть все, что угодно — но не слишком хотела, а другая тряпочка очень старалась отмыть хотя бы что-нибудь, но непременно терпела поражение за поражением, совсем ничего у нее не отмывалось.

Просто у этой второй тряпочки было совсем другое предназначение: она должна была стать частью скафандра и отправиться ввысь к звездам, покорять космос, вот только ей забыли об этом сказать.

А сама она, конечно, ничего про космос не знала. И провела свою жизнь среди других тряпочек, и смотрела на них, и подстраивалась, и страдала.

Выходи гулять!

Что, в общем-то, и требовалось доказать: мой разум сидя на удаленке разленился, глаз замылился, утыкаясь все время в одни и те же стены да постылый однообразный зимний пейзаж за окном, а ноги утомились без дела валяться. Стоило вытащить себя из привычной конуры, как тут же в мозг хлынула цунами свежих мыслей и наблюдений. Здорово!

Дела звали меня сегодня в город сложным маршрутом. Предстояло посетить пару мест на востоке, потом переместиться в центр и оттуда уже, заглянув ненадолго на работу, вернуться домой. Движение, люди, жизнь — и самый разный транспорт, чтобы по пути из окошка можно было со всех ракурсов разглядеть, как Москва продолжает хорошеть при Сергей Семеныче.

Не берусь судить, то ли мой маршрут так причудливо совпал, или это по всему городу теперь так, но почти на всем своем пути я встречал тут и там совершенно циклопических масштабов стройки. Строили дома, целые районы, мосты, путепроводы, дороги и магистрали. Теперь во мне поселилась уверенность, что совсем скоро, подлетая ко Внуково, из иллюминатора любопытные пассажиры будут видеть не город, а огромную тарелку с макаронами: все эти многоэтажные развязки, спагеттины которых растягиваются от пересечений на многие километры по эстакадам, причудливо подныривая друг под друга и опутывая дома, как мне представлялось с уровня земли, именно так и должны будут в итоге смотреться.

М — Москва. М — мегаполис. Огромный город, живой организм невероятного размера, и каждый из нас в нем маленькая клеточка, со своими маленькими, но очень важными личными делами, по которым мы снуем туда-сюда в бесчисленных автобусах, троллейбусах (R.I.P. 15.11.1933 — 25.08.2020) электробусах, ради которых даже порой телепортируемся кротовыми норами метро в самые неожиданные точки города, а по вечерам, особенно в пятницу дружно застреваем в тромбах московских пробок, чтобы немного от этого упорядоченного беспорядка отдохнуть в гулкой тишине городских спальных окраин.

До чего же мне на самом деле этого не хватало! Глоток свежего воздуха и масса позитивных впечатлений. Но хорошего понемногу: завтра поработаю из дома. Коронавирус пока еще среди нас, так что мою удаленку никто не отменял.

Три вида лжи (минус один)

«Существуют три вида лжи:
ложь, наглая ложь и статистика»

Марк Твен

Ох, Марк…

Говорят (да я и сам был уверен), что в бездонной клоаке интернета можно при желании найти любые данные по любому поводу и на любой вкус, иногда лишь требуется поглубже нырнуть. Я сегодня нырнул до самого дна его виртуальной Марианской впадины.

С утра я бесчисленное количество раз закидывал неводы Гугла и Яндекса в мутные сетевые воды, чтобы найти ответ на один простой и достаточно конкретный вопрос: сколько в России проводят в год операций под общей анестезией? Мне не нужны были ни структура анестезиологического пособия, ни особенности по регионам страны: достаточно было прикинуть порядок числа… Ни одного источника, содержавшего бы что-нибудь об этом, в русской части сети не нашлось. Зато в международных водах настоящее статистическое пиршество духа, хочешь — так тебе график нарисуют, а нет — так вот есть диаграммы, карты и инфографика! Приходи, загружай нужные наборы данных в удобных форматах, да играй с ними как пожелаешь.

Я зачем-то теперь знаю, что в Афганистане на всю страну в 2018 году было пять анестезиологов, знаю даже, какие виды пособий обеспечивали и чуть ли не что они ели на обед. Но вот сколько в Московской области в прошлом году произошло операций под наркозом я, кажется, не узнаю никогда! Подозреваю, что подобную статистику могли и не собирать вовсе. А может быть это у нас опять секретность повысилась, чтоб кровожадный недремлющий враг, плотным кольцом обступивший по линии сухопутной границы нашу вечно богоспасаемую сверхдержаву, ненароком не проведал, сколь далеко продвинулись наши наркотизаторы в деле защиты пациентов от хирургической агрессии.

Минздрав и Росстат, конечно, ежегодно публикуют статистический отчет о здравоохранении в нашей стране. Но вы его видели? Кто и в каком состоянии душевного здоровья выбирал для него индикаторы, я даже знать не хочу. А показатели, похоже, все еще срисовываются со специального потолка (в каждой статистической конторе такие потолки устанавливают, и в пенсионных фондах еще иногда). 

Прогнозировать емкость рынка России для очень узкого сегмента медицинских расходников, имея на руках такие “детализированные” исходные данные и совершенно не имея опыта прогнозирования — все равно, что отправиться к слепой безумной старухе-людоедке просить погадать на кофейной гуще на собственную судьбу.

А с другой стороны — это вызов. Будет нескучно. В игру!

Скрип колеса

Надо снова начать писать и рисовать. Вдохнуть вторую жизнь в бложе мой, попутно выдохнув из груди весь этот смог недорешенных проблем, недодуманных мыслей и ненаписаных слов. “Отличная задумка,” — подумал я, и сел за клавиатуру.

Вознес над нею обе руки и пошевелил быстро пальцами, разминаясь перед долгим забегом по клавишам. Эхо последней мысли несколько раз отразилось от внутренних стенок черепной коробки (“…задумка… — …умка… — …умка…”) и быстро угасло в ее мягкой темноте. Прошло секунд десять, ничего не поменялось. Еще через пять секунд снова ничего не произошло. Никакой зацепочки! Пустота, плотная и густая темнота, и совершенно не от чего оттолкнуться, чтобы начать.

Если идеи не хотят вспыхивать в голове сами, значит, будем их зажигать вручную, — подумал я. И стал мысленно произвольным образом соединять между собой предметы, которые в изобилии валялись на столе и стеллажах, обступивших мое творческое гнездо в кладовке-кабинете. Говорят, что-то подобное практикуют комики-импровизаторы, чтобы разогреться и настроиться на правильную волну. Хм, что же.

Больше половины потенциальных задумок для вожделенного текста, зачатые в этих противоестественных попытках совмещения несовместимого, к счастью, родились сразу мертвыми; еще около четверти пришлось утопить из сожаления и брезгливости, но все же несколько самых удачных скрещиваний таки увенчались появлением пускай недоношенных, страшненьких, рахитичных и сморщенных, но все же идей, с которыми, за неимением лучшего, я и решил попытать удачи.

Идея — она же фитиль для истории. Поджигаешь этот фитиль, и дальше уже история взмывает ввысь и с хлопком взрывается, раскрываясь в небе ярким огненным цветком. Так? Так. Ну, если заряд  собирали умелые пиротехники.

В этот вечер вместо мощных залпов высотного фейерверка у меня получился унизительный кустарный салютец из отсыревшей китайской римской свечи на восемь выстрелов, купленной с рук у мутного типа в подземном переходе: сбиваясь с ритма, с еле слышными “пук” тоненькая трубочка выплюнула на полметра-метр восемь едва заметных чахлых огоньков и опрокинулась, испустив дух тонкой струйкой дыма.

В общем, я попытался писать, но после этих восьми весьма отчаянных, но столь же неудачных попыток полностью начать заново (и бессчетного числа правок при каждом “подходе к снаряду” в надежде родить ну хотя бы что-то отдаленно напоминающее связный текст), я сдался. Вернее, нет: я не сдался, сдаваться неконструктивно, а у меня задача меняться к лучшему каждый день. Я сегодня поступил иначе.

Сегодня я не сдаюсь, я делаю полшага назад. Отступаю и признаюсь себе, что та часть мозга, которая прежде, в лучшие годы, могла по первой просьбе наплести замысловатого кружева из любых мыслительных загогулинок, а временами порождала даже почти полноценные с точки зрения драматургии рассказики, кажется, теперь глубоко спит. Точнее, я надеюсь, что она просто спит: пластичность серого вещества человеческого мозга такова, что за пару лет без привычной нагрузки графоманией, заведовавшие ею ранее нейроны могли вообще сменить профиль деятельности и теперь занимаются чем-то другим (мне хочется думать, что они занялись норвежским языком, но зная свои нейроны я сильно в этом сомневаюсь), или даже погибнуть, устав от безделья.

Можно было бы попробовать взять снаряд еще раз, с наскоку, напомнить этим зарвавшимся нейронам, в чьей они живут голове мощным стимулирующим пенделем. Но я теперь взрослый. У меня протрузия дисков в поясничном отделе позвоночника, в конце концов, нельзя мне тяжелое поднимать, а резкие движения не показаны. Я просто не буду торопиться, а стану нежно будить мои уснувшие нейроны из центра графомании в головном мозге, пописывая в бложек по чуть-чуть. Но каждый день.

Очень, конечно, мешает коронавирус, рассадивший нас всех по домам: в мире до него можно было просто петь, что видишь. Но сейчас удаленка. Одинаковые дни.  И пока не раскочегарится печка воображения, придется чуть-чуть помучиться, рожая слова и расставляя их по предложениям, чтобы этим скудным топливом понемногу ее разжигать.

34.

С днем рождения, Саша!
Твоя хранительница очага возгорания.

 

P.S. Ты обратил внимание, что поперек сложившейся еще с твоей юности традиции напоминать о себе раз в год в день твоего рождения, я забывала вовремя отметиться записью с поздравлением в твоем бложеке последние пару лет?

Оставшись без надзора, ты умудрился наломать какое-то совершенно невероятное, прямо-таки промышленное количество дров везде, где только водились какие-либо деревья, ты зачем-то порушил несущие стены предыдущей (не самой плохой, в общем-то) версии собственного мироздания без какого-то нового плана, ты разодрал в клочья паутину прежних социальных связей, ничего стоящего так и не соорудив взамен, ты пустил пылью по ветру свою финансовую состоятельность, самостоятельность и обратил в глубокие минусы даже те тощие сбережения, что до нашей последней встречи ты успел накопить, и в сухом остатке однажды обнаружил себя в кромешной тьме, почти наполовину провалившись в Пустоту.

Знаешь, вообще даже немного странно, что ты живой остался.

My bad. Недоглядела. Ну прости меня, дуру грешную! Почему-то решила вот, что после тридцати у мальчиков, наконец, отпадает пуповинный остаток и они приобретают некоторую самостоятельность (с учетом масштабов пиздеца разрухи, которую ты самостоятельно устроил в своей жизни, сложно не согласиться), а оказалось, что помимо самостоятельности некоторые получают еще и порцию ответственности. Правда, хватает не всем. Тебе, кажется, не повезло. Ну ничего, ну бывает. Теперь по этой части я буду тебя прикрывать.

В знак сожаления о своей необязательности я густо посыпаю голову пеплом из твоего очага возгорания, который я так хреново сохранила. И, знаешь, кажется, есть поводы для осторожного оптимизма: пепел еще теплый!

Твой очаг все же не потух, он еле-еле, но теплится! Несмотря на все твои декадентские эскапады, с тобой рядом вовремя оказались любящие, родные люди, которые сберегли в нем несмелые слабые всполохи умирающего огня. И очаг все еще можно спасти!

 

Сегодня же начнем. Теперь дровами, которые ты наломал, мы снова разожжем в нем жаркое пламя. И станет опять тепло и надежно. И озарится ярким светом каждый шаг, и растворится липкий холодный туман безнадеги и отчаяния, и снова будет рассвет; ты увидишь: мир вокруг все еще огромный, интересный, зовущий и живой, и все также бесчисленны в нем пути к самореализации: выбирай! действуй!

 

Сегодня, в твой 34-й день рождения я затоплю очаг так ярко, как только получится, и никогда — ни на минуту! — больше не позволю себе отвести от него глаз. Так бывает: просто некоторым очагам возгорания нужна хранительница на полную ставку. Мы с тобой теперь точно знаем, что твоему такая нужна определенно.

Мощная энергия воскресшего огня зарядит тебя новыми силами: ты даже толком осознать не успеешь, как тебя снова подхватит тот подзабытый уже внутренний порыв: день ото дня расти, становиться лучшей версией самого себя; бодро шагать к намеченным целям с душой такой легкой, что подошвы будут едва касаться земли; идти навстречу миру с широкой, настоящей улыбкой, высоко подняв голову и гордо расправив плечи; идти столь быстро и так далеко, как позовет любая твоя цель, ловя попутный ветер всеми парусами. Пусть судно, на котором ты сейчас снова осторожно идешь по неспокойному океану бытия, остается крепким и устойчивым — карта этого океана еще полна белых пятен, и тебе обязательно захочется их исследовать!

 

Я желаю тебе, Саша, не забывать. Не забывать, что я есть у тебя. Не забывать, что я никогда не перестаю думать о твоем огне. Теперь он больше не погаснет.

Не забывать как бывает одиноко темно, холодно и страшно — чтобы помнить, как теплые добрые руки из этой кромешной тьмы тебя вытащили за считанные минуты до. Не забыть протянуть свою руку, когда кому-то можно помочь. Не забывать, что завтра обязательно наступает, независимо от того, будешь ты в нем или нет, но без тебя любое завтра для кого-то очень тебе важного может стать мрачнее.

Не забывать, что здоровье — ресурс исчерпаемый. И помнить, что существенную часть своего резерва ты уже выбрал, что-то забрал возраст, что-то ты сам разменял на бесполезные излишества. Не забывай о себе и своем теле. Может быть, брось какую-нибудь вредную привычку и обрети полезную.

Не забывай и о своем духе. Береги добрые отношения и беги от токсичных. Трать время на созерцание: ты суть отражение мира внешнего, и наблюдая его, ты сможешь, наконец, понимать себя. Не суетись, но и топтаться на месте не стоит. Если вдруг обнаружишь, что не движешься, просто смени курс и посмотри на дело с новой стороны.

Улыбайся своему отражению в зеркале ранним утром. Улыбайся знакомым и незнакомым, искренне улыбайся. Чтобы солнце с неба подмигивало с улыбкой будто бы персонально тебе всякий раз, как выглянет через проплешину в сером московском небе.

Зарядку снова начни делать. Может быть, даже опять начни бегать в парке: теперь на тебя уже не будут показывать пальцем, как на сумасшедшего, да и парк с тех пор для пробежек стал куда удобнее.

Помни, что не существует неисправимых ошибок, пока ты сам здесь и можешь их исправлять. Но и еще помни, что ошибки проще не совершать вовсе: созерцание подскажет тебе, как избежать самых глупых.

 

В общем, с днем рождения, Саша.
Твоя Хранительница очага возгорания

 

P.P.S. Я тут наводила справки. Это будет очень активный, интересный и продуктивный год в твоей жизни. Когда я в следующий раз загляну сюда, чтобы поздравить тебя с тридцатипятилетием, у тебя уже все будет по-новому. Ты даже представить себе не можешь, насколько лучше. Это точно. Я узнавала. Не останавливайся сейчас, Саша. Точка устойчивого равновесия уже видна впереди, а у тебя неплохо получается к ней двигаться. Тебя поддержат, когда тебе потребуется. И направят, если вдруг собьешься с пути. От тебя нужен будет лишь только знак.

Не стесняйся.

 

У меня номер телефона поменялся

Запишите там себе, если вдруг нужно. Старый номер восстанавливать пока нет ни желания, ни средств.

Новый номер пока что такой: +7 925 337 1550

Оставайтесь на связи.

Я умираю

Боги мои, я умираю.

(отдельно умер от того, что “ё” находится в Маке на клавиатуре рядом с левым “шифтом”)

НО!!

Боги мои, я умираю. если вы есть, пожалуста, придите. Дайте я умру прямо сейчас или не давайте же умереть вовсе, но только не это. Я заканчиваюсь, но никак не закончусь. Мне наступает финал, но никак не наступит. Я почти что ушел, но все еще здесь — ПОЧЕМУ?!

Нету богов, кроме меня самого, ну так почему же я сам чсбе не отвечу? Почему не слышу я себя и никак не отпущу, ведь не важен ни себе, ни мирозданию ни даже (!) людям?!?

 

Боги мои, отпустите. Я больше не умею.

Качели [концепт короткометражного фильма]

Изображение медленно проявляется из черного.

В кадре серость, слякоть. Идет дождь. Осень. Изображение в черно-белых тонах.

Камера обращена вертикально вниз. Чьи-то мужские ноги в кроссовках неторопливо шагают по тротуарной плитке, пришаркивая. Сдвигают осенние листья, шлепают по лужам.

Камера поднимается и показывает вперед. Осенний парк. Депрессивно-серое настроение и черные ветки торчат в набрякшее серым пасмурное небо. Дорожка, по которой идет человек проходит мимо парковых качелей.

Камера отделяется от первого лица, останавливается, пропуская человека вперед.

Человек подходит к качелям, садится.

Осторожно качается пару раз, туда-сюда, не отрывая ног от земли. После смелее. Еще смелее.

Отрывает ноги от земли. Раскачивается. Еще. Еще.

Вид от первого лица. Качели все раскачиваются. На сером небе открывается маленькое окошко голубого неба промеж облаков. Вдруг в этом окошке показывается ярко-желтое солнце.

В его луче начинают проявляться цвета окружающей обстановки. Оказывается, кроссовки на ногах ярко-красные, трава зеленая, вода в пруду голубая. По небу летит стая птиц.

С каждым последующим раскачиванием качелей мир вокруг становится все ярче и цветнее. Амплитуда нарастает, почти до максимума.

А потом человек погружается все глубже в свое детство. Вот он качается на качелях со своей одноклассницей, в которую влюблен тайно. Вот, пытается в детском лагере крутить на качелях солнышко. Вот бабушка качает его на качелях, когда он на лето приехал к ней погостить. Вот мама качает его совсем маленького.

Вот его качают в люльке коляски, вокруг все нечетко, только лица молодых родителей и яркое весеннее солнце между ними. Все похоже на старую черно-белую фотографию.

Солнечный свет из-за голов родителей заполняет кадр. Кадр полностью белый.

Титры (на белом фоне черными рукописными печатными буквами, немного дрожат): {КАЧЕЛИ}

Титры с актерами, техническим персоналом.

Камера отъезжает от белого. Это оказывается блик солнца в неморгающем глазу человека. Камера отъезжает дальше. Еще дальше.

Лицо с неподвижно застывшей счастливой улыбкой. Камера продолжает отъезжать.

Общий план. Черно-белая гамма. Человек лежит на спине, головой на бордюре. Идет дождь. Вокруг серость. Рядом еще немного качающиеся качели. Из-под головы человека струится и растворяется в луже ярко-алая кровь.

 

Затемнение.

Конец.