Архив автора: Александр Толмасов

Качели [концепт короткометражного фильма]

Изображение медленно проявляется из черного.

В кадре серость, слякоть. Идет дождь. Осень. Изображение в черно-белых тонах.

Камера обращена вертикально вниз. Чьи-то мужские ноги в кроссовках неторопливо шагают по тротуарной плитке, пришаркивая. Сдвигают осенние листья, шлепают по лужам.

Камера поднимается и показывает вперед. Осенний парк. Депрессивно-серое настроение и черные ветки торчат в набрякшее серым пасмурное небо. Дорожка, по которой идет человек проходит мимо парковых качелей.

Камера отделяется от первого лица, останавливается, пропуская человека вперед.

Человек подходит к качелям, садится.

Осторожно качается пару раз, туда-сюда, не отрывая ног от земли. После смелее. Еще смелее.

Отрывает ноги от земли. Раскачивается. Еще. Еще.

Вид от первого лица. Качели все раскачиваются. На сером небе открывается маленькое окошко голубого неба промеж облаков. Вдруг в этом окошке показывается ярко-желтое солнце.

В его луче начинают проявляться цвета окружающей обстановки. Оказывается, кроссовки на ногах ярко-красные, трава зеленая, вода в пруду голубая. По небу летит стая птиц.

С каждым последующим раскачиванием качелей мир вокруг становится все ярче и цветнее. Амплитуда нарастает, почти до максимума.

А потом человек погружается все глубже в свое детство. Вот он качается на качелях со своей одноклассницей, в которую влюблен тайно. Вот, пытается в детском лагере крутить на качелях солнышко. Вот бабушка качает его на качелях, когда он на лето приехал к ней погостить. Вот мама качает его совсем маленького.

Вот его качают в люльке коляски, вокруг все нечетко, только лица молодых родителей и яркое весеннее солнце между ними. Все похоже на старую черно-белую фотографию.

Солнечный свет из-за голов родителей заполняет кадр. Кадр полностью белый.

Титры (на белом фоне черными рукописными печатными буквами, немного дрожат): {КАЧЕЛИ}

Титры с актерами, техническим персоналом.

Камера отъезжает от белого. Это оказывается блик солнца в неморгающем глазу человека. Камера отъезжает дальше. Еще дальше.

Лицо с неподвижно застывшей счастливой улыбкой. Камера продолжает отъезжать.

Общий план. Черно-белая гамма. Человек лежит на спине, головой на бордюре. Идет дождь. Вокруг серость. Рядом еще немного качающиеся качели. Из-под головы человека струится и растворяется в луже ярко-алая кровь.

 

Затемнение.

Конец.

Ваши вирши — о говне, перелогинтесь, Васисуалий

как лишь не нужное мне тело
полет свой кончит из пизды
в могилу, то надпишите меня мелом:
«я жил не как-то, а как бы.»

вт 26.12.18 0700 MST

 

А ведь в меня все еще влюбляются люди

И вот же не повезоим

ну зачем?

берут, влюбляются

потом страдают

разве они ТАКОЕ заслужили?

 

 

 

 

 

 

 

нет.

(пээс, кстати, тебе 32 а не 33, как ты вдруг внезапно подумал

 

ты верь календарям,ок?)

Тем временем на улице

А на улице-то что творится — благодать, зимняя сказка. Пушистыми белыми кистями устремились в ярко-голубое небо деревья своими инкрустированными белоснежными искрами инея ветвями. Мороз потрескивает, кусается: я перчатки дома забыл, так за те три минуты, что пришлось прошагать от автобуса до тепла подъезда твоего дома, искусало меня почти что в кровь, да в пузыри.

Не жалуюсь. Когда-то на занятиях по хирургии третьего курса (самых базовых, самых общих), рассказывал нам сквозь свою лучезарную улыбку препод, как похрустывают намертво отмороженные пальцы бомжей при ампутации. Помню, мне почему-то мерещилось, будто бы хруст должен быть, как от чипсов, сочный такой, звонкий хруст.

Тьфу.

Любопытно все же, как бы хрустели мои пальцы, выморози я их намертво? Впрочем, любопытство это исключительно теоретического толка, вовсе не руководство к действию. Пальцы мне все же пригодятся еще (когда-нибудь).

Вернулся домой. Разделся. Немного погодя, разделся еще больше. И пришел к окну, посмотреть, как там, да чего. Пока закипает чайник.

От Трескучего меня теперь отделяют лишь пара тонких мембран оконного стекла, полметра подогретого центральным отоплением воздуха, да хлопок исподнего. И я ему смеюсь прямо в это изумительно-искрящееся инеем на солнце лицо, вторя диджеям норвежского радио, веселящимися над пробками в Осло из колонок под потолком кухни. Они далеко, у них совсем скоро — Jul, Рождество, главный праздник на планете.

У меня завтра тоже будет маленькая дата. Я даже картинку нарисовал, жаль, не могу тебе показать: телефон сгинул где-то в московских снегах, а фотоаппарат не выдержал неравной схватки с лужей кошачей мочи.

Лунтик, он, знаешь ли, мочит все предметы и всех людей, которые, как его маленькому кошачьему мозгу кажется, претендуют на мою исходно ему предназначенную любовь.

За окном медленно вальсируют вниз огромные белые мухи снега. Мир укрывается одеялом, но спать не идет, будто капризный ребенок. Я пью на подоконнике горячий чай и рисую на запотевшем от его пара стекле замысловатый узор, потому что в разогретом централым отоплением скворечнике имени меня Морозу рисовать не дозволено.

Привет, Эмма.

Сто лет тебе не писал. Ты уж прости, просто не было повода.

Что уж поделать, если ты — моя жилетка, мой спасительный круг, когда я тону и когда мне нужно справиться, когда нужно уткнуться во что-нибудь… впрочем, ты всегда это и так знала.

Тяжело. Мне снова тяжело, я будто бы погружен в морскую бездну без какого-то намека на водолазный скафандр вокруг, меня, Эмма, давит. Со всех сторонна меня напирает давление: и это не только давление атмосферного столба в одну атмосферу, это еще и вода, которая сдавливает мое тело куда сильнее, и вот-вот ворвется в мои легкие.

И тогда я захлебнусь.

А сейчас как будто раздумываю: впустить ли воду, или все же смысл еще не до конца выветрился из моей просушенной за полгода бездействия, опустыневшей, опостылевшей, жестоко лишенной смысла существования души.

Ты, пожалуйста, ответь мне. Дай мне сигнал. Знак. Смысл. Хоть что-нибудь.

Мне тяжко, Эмма. Я умираю.

Хотя даже не так. Я уже умер, болтаюсь где-то в Лимбе. Эмма, мне страшно. Пожалуйста, сдалй так, чтобы приехали парамедики. Пость они начнут сердечно-легочнубю реанимацию. Пусть качают, Эмма. Пускай мое сердце снова заведется, и пусть даже я буду не совсем такой, коим был до остановки, но пусть я все же живу.

Очень хочется жить.

Очень.

Хочется.

Жить.

 

А если жить не получится, то тогда и не спасай меня. Спасибо, что была рядом все эти годы. И передай, пожалуйста, от меня привет всем, кому это нужно. И скажи, что я про них помнил — до самой этой минуты.

Я люблю тебя. Не покидай меня.

Газонокосильщик

Много лет мой приезд в Москву по Ярославке сопровождался одним простым моментом: тотчас перед въездом на эстакаду Северянинского путепровода, в месте, где Ярославское шоссе наконец перетекает в проспект Мира, и где, наконец, можно с полной уверенностью сказать, что вот она, Москва, началась — прямо там, в основании одной из панельных многоэтажек, был он.

Я помню его едва ли не с самого первого своего наезда в первопрестольную автомобилем, едва ли не с самого момента, когда я сам только стал ощущать себя самим собою: в серой от автомобильной пыли, замызганной грязью весеннего щедро пересыпанного песком снега и не мечтавшей даже в самых смелых снах своих о собянинском преображении Москве, яркой, сочной зеленью светились буквы названия магазина садовой техники.

«Газонокосильщик».

Он был там всякий раз, когда я подступал к Северянинскому путепроводу со стороны области, оставался там же, покидай я Москву в обратном направлении — он просто был, и всё. Незадолго до нашей встречи я увидел фильм, в честь которого, как мне потом всегда казалось, и назвали магазин — и вплоть до настоящего момента они так и остались намертво связаны, Газонокосильщик из странного VR-эксперимента Голливуда и Газонокосильщик из моего детства.

Я всякий раз невольно искал его, проезжая этот участок — и всякий раз находил. Шли годы. Вокруг менялась Москва. Она становилась чище, шире, быстрее, автомобильнее — становилась современнее, в полном соответствии с требованиями дня; лучше становилась или нет — не мне судить, неизменным оставался только Газонокосильщик на своем прежнем месте.

Пару раз необъяснимая тревога охватывала меня, стоило не найти старого знакомого на прежнем месте, такое, знаете, неприятное посасывание под ложечкой, как когда кто-то или что-то выбивает одну из опор мироздания, и оно пошатывается.

Но в те разы Газонокосильщик находился: в погоне за временем и переменами вокруг себя, он тоже хотел остаться на плаву и немного изменялся. Буквы названия становились современнее, а еще Москва вокруг сияла все ярче, и как в середине девяностых светиться огромной зеленой зведой у корня Ярославского шоссе Газонокосильщику удавалось все хуже.

Но я всегда его находил. Он всегда был там. Его присутствие несло неявный месседж: «Добро пожаловать в Москву. Давно не виделись, привет.»

А сегодня никакого Газонокосильщика на знакомом месте не оказалось.

И вот он я, вроде бы в Москве. Но какой-то непоприветствованный. И все это будто бы совсем не по-настоящему. Будто бы и Москвы больше нет, и весь этот огромный город, по которому я иду — только плод моего глубоко заснувшего без надежды проснуться хоть когда-то воображения.

А внутри магазина я так никогда и не побывал. Может, и не продавали там никакой садовой техники. А может, и Газонокосильщика никакого не было — просто детская фантазия разыгралась и играла со мной, маленьким.

А теперь я вдруг вырос.

Но до чего же неприятно посасывает под ложечкой.

Краткая история ещё одного пробуждения

Задумался, как, должно быть, странно со стороны выглядит, когда я, позанимавшись в метро норвежским в Дуолинго упражнениями вроде «Jenta spiser et jordbær» («Девочка кушает клубнику» — норв.) и «Elgen ser en maur» («Лось видит муравья» — норв.) сворачиваю приложение, включаю плеер и достаю из рюкзака увесистый томик по организации норвежской системы здравоохранения. Естественно, на норвежском же. И читаю.

Должно быть, это выглядит как в известной по интернет-мемчику инструкции по рисованию кота для начинающих: шаг первый — нарисуйте два овала; шаг второй — дорисуйте все необходимое, чтобы получился кот.

Но это со стороны. Внутри-то я еще, (lov himmelen!) вроде бы помню ношк на столько, сколько требуется при обычном неторопливом и вдумчивом чтении без ежеминутной необходимости свериться со словарем.

А вообще все это потому, что у меня, кажется, наступило очередное Пробуждение. Я проснулся, вернулся из тягостного киселя депрессивного безвременья и безнадеги, и тут же накрылся волной обжигающего энтузиазма и уверенности, что я все-таки могу. Могу попробовать, могу справиться, могу победить и могу сделаться сам и сделать окружающую меня действительность лучше.

Только бы огонь не погас снова. Må kraften forbli med meg.