Архив автора: Александр Толмасов

У меня номер телефона поменялся

Запишите там себе, если вдруг нужно. Старый номер восстанавливать пока нет ни желания, ни средств.

Новый номер пока что такой: +7 925 337 1550

Оставайтесь на связи.

Я умираю

Боги мои, я умираю.

(отдельно умер от того, что «ё» находится в Маке на клавиатуре рядом с левым «шифтом»)

НО!!

Боги мои, я умираю. если вы есть, пожалуста, придите. Дайте я умру прямо сейчас или не давайте же умереть вовсе, но только не это. Я заканчиваюсь, но никак не закончусь. Мне наступает финал, но никак не наступит. Я почти что ушел, но все еще здесь — ПОЧЕМУ?!

Нету богов, кроме меня самого, ну так почему же я сам чсбе не отвечу? Почему не слышу я себя и никак не отпущу, ведь не важен ни себе, ни мирозданию ни даже (!) людям?!?

 

Боги мои, отпустите. Я больше не умею.

Качели [концепт короткометражного фильма]

Изображение медленно проявляется из черного.

В кадре серость, слякоть. Идет дождь. Осень. Изображение в черно-белых тонах.

Камера обращена вертикально вниз. Чьи-то мужские ноги в кроссовках неторопливо шагают по тротуарной плитке, пришаркивая. Сдвигают осенние листья, шлепают по лужам.

Камера поднимается и показывает вперед. Осенний парк. Депрессивно-серое настроение и черные ветки торчат в набрякшее серым пасмурное небо. Дорожка, по которой идет человек проходит мимо парковых качелей.

Камера отделяется от первого лица, останавливается, пропуская человека вперед.

Человек подходит к качелям, садится.

Осторожно качается пару раз, туда-сюда, не отрывая ног от земли. После смелее. Еще смелее.

Отрывает ноги от земли. Раскачивается. Еще. Еще.

Вид от первого лица. Качели все раскачиваются. На сером небе открывается маленькое окошко голубого неба промеж облаков. Вдруг в этом окошке показывается ярко-желтое солнце.

В его луче начинают проявляться цвета окружающей обстановки. Оказывается, кроссовки на ногах ярко-красные, трава зеленая, вода в пруду голубая. По небу летит стая птиц.

С каждым последующим раскачиванием качелей мир вокруг становится все ярче и цветнее. Амплитуда нарастает, почти до максимума.

А потом человек погружается все глубже в свое детство. Вот он качается на качелях со своей одноклассницей, в которую влюблен тайно. Вот, пытается в детском лагере крутить на качелях солнышко. Вот бабушка качает его на качелях, когда он на лето приехал к ней погостить. Вот мама качает его совсем маленького.

Вот его качают в люльке коляски, вокруг все нечетко, только лица молодых родителей и яркое весеннее солнце между ними. Все похоже на старую черно-белую фотографию.

Солнечный свет из-за голов родителей заполняет кадр. Кадр полностью белый.

Титры (на белом фоне черными рукописными печатными буквами, немного дрожат): {КАЧЕЛИ}

Титры с актерами, техническим персоналом.

Камера отъезжает от белого. Это оказывается блик солнца в неморгающем глазу человека. Камера отъезжает дальше. Еще дальше.

Лицо с неподвижно застывшей счастливой улыбкой. Камера продолжает отъезжать.

Общий план. Черно-белая гамма. Человек лежит на спине, головой на бордюре. Идет дождь. Вокруг серость. Рядом еще немного качающиеся качели. Из-под головы человека струится и растворяется в луже ярко-алая кровь.

 

Затемнение.

Конец.

Ваши вирши — о говне, перелогинтесь, Васисуалий

как лишь не нужное мне тело
полет свой кончит из пизды
в могилу, то надпишите меня мелом:
«я жил не как-то, а как бы.»

вт 26.12.18 0700 MST

 

А ведь в меня все еще влюбляются люди

И вот же не повезоим

ну зачем?

берут, влюбляются

потом страдают

разве они ТАКОЕ заслужили?

 

 

 

 

 

 

 

нет.

(пээс, кстати, тебе 32 а не 33, как ты вдруг внезапно подумал

 

ты верь календарям,ок?)

Тем временем на улице

А на улице-то что творится — благодать, зимняя сказка. Пушистыми белыми кистями устремились в ярко-голубое небо деревья своими инкрустированными белоснежными искрами инея ветвями. Мороз потрескивает, кусается: я перчатки дома забыл, так за те три минуты, что пришлось прошагать от автобуса до тепла подъезда твоего дома, искусало меня почти что в кровь, да в пузыри.

Не жалуюсь. Когда-то на занятиях по хирургии третьего курса (самых базовых, самых общих), рассказывал нам сквозь свою лучезарную улыбку препод, как похрустывают намертво отмороженные пальцы бомжей при ампутации. Помню, мне почему-то мерещилось, будто бы хруст должен быть, как от чипсов, сочный такой, звонкий хруст.

Тьфу.

Любопытно все же, как бы хрустели мои пальцы, выморози я их намертво? Впрочем, любопытство это исключительно теоретического толка, вовсе не руководство к действию. Пальцы мне все же пригодятся еще (когда-нибудь).

Вернулся домой. Разделся. Немного погодя, разделся еще больше. И пришел к окну, посмотреть, как там, да чего. Пока закипает чайник.

От Трескучего меня теперь отделяют лишь пара тонких мембран оконного стекла, полметра подогретого центральным отоплением воздуха, да хлопок исподнего. И я ему смеюсь прямо в это изумительно-искрящееся инеем на солнце лицо, вторя диджеям норвежского радио, веселящимися над пробками в Осло из колонок под потолком кухни. Они далеко, у них совсем скоро — Jul, Рождество, главный праздник на планете.

У меня завтра тоже будет маленькая дата. Я даже картинку нарисовал, жаль, не могу тебе показать: телефон сгинул где-то в московских снегах, а фотоаппарат не выдержал неравной схватки с лужей кошачей мочи.

Лунтик, он, знаешь ли, мочит все предметы и всех людей, которые, как его маленькому кошачьему мозгу кажется, претендуют на мою исходно ему предназначенную любовь.

За окном медленно вальсируют вниз огромные белые мухи снега. Мир укрывается одеялом, но спать не идет, будто капризный ребенок. Я пью на подоконнике горячий чай и рисую на запотевшем от его пара стекле замысловатый узор, потому что в разогретом централым отоплением скворечнике имени меня Морозу рисовать не дозволено.

Привет, Эмма.

Сто лет тебе не писал. Ты уж прости, просто не было повода.

Что уж поделать, если ты — моя жилетка, мой спасительный круг, когда я тону и когда мне нужно справиться, когда нужно уткнуться во что-нибудь… впрочем, ты всегда это и так знала.

Тяжело. Мне снова тяжело, я будто бы погружен в морскую бездну без какого-то намека на водолазный скафандр вокруг, меня, Эмма, давит. Со всех сторонна меня напирает давление: и это не только давление атмосферного столба в одну атмосферу, это еще и вода, которая сдавливает мое тело куда сильнее, и вот-вот ворвется в мои легкие.

И тогда я захлебнусь.

А сейчас как будто раздумываю: впустить ли воду, или все же смысл еще не до конца выветрился из моей просушенной за полгода бездействия, опустыневшей, опостылевшей, жестоко лишенной смысла существования души.

Ты, пожалуйста, ответь мне. Дай мне сигнал. Знак. Смысл. Хоть что-нибудь.

Мне тяжко, Эмма. Я умираю.

Хотя даже не так. Я уже умер, болтаюсь где-то в Лимбе. Эмма, мне страшно. Пожалуйста, сдалй так, чтобы приехали парамедики. Пость они начнут сердечно-легочнубю реанимацию. Пусть качают, Эмма. Пускай мое сердце снова заведется, и пусть даже я буду не совсем такой, коим был до остановки, но пусть я все же живу.

Очень хочется жить.

Очень.

Хочется.

Жить.

 

А если жить не получится, то тогда и не спасай меня. Спасибо, что была рядом все эти годы. И передай, пожалуйста, от меня привет всем, кому это нужно. И скажи, что я про них помнил — до самой этой минуты.

Я люблю тебя. Не покидай меня.