Архив метки: графомания

Тем временем на улице

А на улице-то что творится — благодать, зимняя сказка. Пушистыми белыми кистями устремились в ярко-голубое небо деревья своими инкрустированными белоснежными искрами инея ветвями. Мороз потрескивает, кусается: я перчатки дома забыл, так за те три минуты, что пришлось прошагать от автобуса до тепла подъезда твоего дома, искусало меня почти что в кровь, да в пузыри.

Не жалуюсь. Когда-то на занятиях по хирургии третьего курса (самых базовых, самых общих), рассказывал нам сквозь свою лучезарную улыбку препод, как похрустывают намертво отмороженные пальцы бомжей при ампутации. Помню, мне почему-то мерещилось, будто бы хруст должен быть, как от чипсов, сочный такой, звонкий хруст.

Тьфу.

Любопытно все же, как бы хрустели мои пальцы, выморози я их намертво? Впрочем, любопытство это исключительно теоретического толка, вовсе не руководство к действию. Пальцы мне все же пригодятся еще (когда-нибудь).

Вернулся домой. Разделся. Немного погодя, разделся еще больше. И пришел к окну, посмотреть, как там, да чего. Пока закипает чайник.

От Трескучего меня теперь отделяют лишь пара тонких мембран оконного стекла, полметра подогретого центральным отоплением воздуха, да хлопок исподнего. И я ему смеюсь прямо в это изумительно-искрящееся инеем на солнце лицо, вторя диджеям норвежского радио, веселящимися над пробками в Осло из колонок под потолком кухни. Они далеко, у них совсем скоро — Jul, Рождество, главный праздник на планете.

У меня завтра тоже будет маленькая дата. Я даже картинку нарисовал, жаль, не могу тебе показать: телефон сгинул где-то в московских снегах, а фотоаппарат не выдержал неравной схватки с лужей кошачей мочи.

Лунтик, он, знаешь ли, мочит все предметы и всех людей, которые, как его маленькому кошачьему мозгу кажется, претендуют на мою исходно ему предназначенную любовь.

За окном медленно вальсируют вниз огромные белые мухи снега. Мир укрывается одеялом, но спать не идет, будто капризный ребенок. Я пью на подоконнике горячий чай и рисую на запотевшем от его пара стекле замысловатый узор, потому что в разогретом централым отоплением скворечнике имени меня Морозу рисовать не дозволено.

Мне рассказывали

Один человек, которому я доверяю безгранично, рассказал мне, что теперь моя жизнь вошла в самую плодотворную фазу, и меня ждут великие дела.

А я лежу на кровати, гляжу в потолок, и никакие великие дела в нем не отражаются. Все тот же потолок, что и последние четыре года: опостылевшие точечные светильники мертвыми глазами таращащаяся на меня. Невесть куда спрятанный монтажниками трансформатор уже несколько лет, как приказал долго жить — и мы живем, я и мертвые лампы, в неприятного зеленоватого оттенка потолке.

Есть, впрочем, и хорошие новости: меня монтажники невесть куда упрятывать не стали. Вот он я, перегоревший и не полностью живой, лежу на этой кровати и не могу заставить себя подняться и встать на след своих заждавшихся великих дел. Ну, хотя бы есть, с чего начать. Попробую с небольшого: присяду, выгляну в окно.

А на улице, глянь, — зима. Скользкая, полурастаявшая, промозглая московская зима. И никаких следов наступающего Нового года — неужто врет календарь? Присматриваюсь. Фокусирую с трудом отвыкшие смотреть в отдаление, в перспективу глаза. Точно: на газетном киоске через дорогу наклейка с елкой и Дедом Морозом. Не истлевшая вроде, совсем свежая. Никак, и впрямь новый год.

Тщедушный мужичок в куцем пальтишке тащит куда-то такую же тщедушную ельчонку. А вон, еще дальше, трое подростков в красно-белых колпаках с помпонами. И пасмурно, серо. Вместо сплошного ощущения праздника, одеялом предновогодней суеты закутавшего город (так, как в детстве — я еще помню это ощущение очень ярко, совсем как вчерашнее, хотя из зеркала на меня смотрит совсем не детское лицо, а какая-то небритая физиономия серого, как день за окном, цвета) — вместо праздника, всецело заместившего в атмосфере азот и прочие инертные газы, в сумрачной серости московской улицы только редкие его искры, как будто кто-то жег некачественные бенгальские свечи.

Все лучше, чем совсем без праздника.

Пришел кот. Умостился рядом на подоконнике. Дальше Москву мы смотрим вдвоем. Кот теплый, мягкий, и приятно урчит. И мне становится мягче, теплее и даже, кажется, запахло мандарином.

А вдалеке, за домами, из низких серых облаков странным виражом заходит на посадку самолет. Потом еще один. И еще. Они явно будто облетают какое-то препятствие. Присматриваюсь изо всех сил. Сомнений не остается. Человек, которому я безгранично доверяю, меня не обманул.

Это они. Это великие дела и свершения, которые меня ждут. Туда и отправимся.

Тем временем, в одной из параллельных вселенных

kisel-v-lesu_Fotor

Телекран — такое же привычное явление нашей жизни, как дождь или радуга. Тысячи людей день и ночь трудятся, чтобы осветить ваши будни чарующим сиянием и манящим пением этого фантастического окна в окружающий мир. Репортеры «России» находят интересных людей и приводят их познакомиться в ваш дом. Вы встречаетесь на несколько минут и расстаетесь навсегда, запоминая героев такими, как увидели. А что, если это не так? Проследим за Матвеем.

Осторожно, экспериментальная сказка. Продукт брожения воображения!
Запомните: персонажи вымышлены, события выдуманы, места неопознаны, совпадения непреднамерены, претензии недействительны (без предъявления справки от психиатра)

Дополнительные сведения: нажимайте такие ссылки, узнать подробности

Пять минут славы

Надеюсь, вы не забыли о том, что федеральный закон предписывает каждому добропорядочному россиянину каждый день по 35 минут проводить у телекрана, внимательно вникая в содержание программ? Тогда вы наверняка вспомните, например, румяную девушку в белом халате, с хорошенькой грудью и милым личиком, что рассказала вчера, как опять (в шестой раз за неделю!) вдвое выросла ее зарплата врача.

Конечно же, вы помните как широко улыбался, распаковывая в сенях своего фельдшерско-акушерского пункта бесчисленные коробки с томографами и гемоанализаторами, фельдшер Матвей — петербуржец в шестом поколении, переехавший в местечко на границе Тульской и Владимирской областей по зову сердца, заманчивых условий программы минздрава «Земский доктор» и благодаря, конечно, Русскому географическому обществу.

Эпоха великих дел

Как, при чем тут Общество? Вы в своем уме, вы же почти прямым текстом признались в нарушении закона о телекране?! Одна из главных тем в текущей повестке: именно РГО нанесло на карту России Малые Пыжики, неизвестное ранее поселение старообрядцев, которое недавно обнаружил лично сам почетный Председатель РГО, Кронпрезидент Радимир Нутин, во время одной из гуманитарных природоохранных миссий, что он добровольно и безвозмездно выполняет на своем уникальном аэростате. Читать далее

Москва просыпается. Я просыпаюсь

Тишина воскресного утра, завернутого в вату тумана, жадно глотает звук моих шагов и звуки окружающего мира, оттого кажется, что Москва совершенно вымерла. Разглядеть хоть что-то не выходит: на месте спящих домов только  неясные серые пятна, в размытых кляксах можно лишь угадать деревья парка, таких же, как я, одиноких и потерянных в этой молочно-белой пелене. Я почти наощупь, по памяти продвигаюсь в сторону метро, ведь несмотря на все уговоры, Земфира мне все же влепила дежурство в воскресный день.

Кому как, а мне в последнее время стали нравиться такие туманные рассветы. Эта тишина, эта красота, эта мистика: когда едешь по приподнятой над землей ветке метро, ты будто бы и не на работу едешь, а медленно плывешь по океану своих снов, за окном совсем не разглядеть земли и то и дело проплывающие за окном столбы фонарей и ветви высоких деревьев словно и не крепятся к ее поверхности, а дрейфуют в густом киселе, влекомые неведомыми потоками.

А с тринадцатого этажа больницы, из окна ординаторской вид — как из иллюминатора самолета! Ты у самой верхней границы плотного тумана, выше уже голубеет небо, а из бескрайнего белого моря, разлившегося прямо под окном и пришпиленного у горизонта иглой Останкинской телебашни, только бы не утекло — из этого океана лишь местами торчат серые айсберги верхушек многоэтажных домов, вдали городом Счастья возвышается, отражая лучи утреннего солнца, стекло Москвы-Сити.

Кипячу воду, завариваю кофе. Медленно потягиваю, стоя у окна, наслаждаясь редким пейзажем. Кофеин всасывается в кровь и начинает действовать, я просыпаюсь, сбрасывая сонную пелену. А за окном Москва сбрасывает пелену туманного одеяла, начинает ворочаться, оживает.

Не проходит и часа, как мы с ней оба готовы к новому дню.

Добро, которое улучшает нас

Вчера я неожиданно освободился с работы вовремя и уже к половине пятого был у себя в Бутово. Погода стояла замечательная: теплая, солнечная, с легким свежим ветерком; по ярко-голубому небу неспешно катились клочки пушистой ваты небольших облаков; парк вокруг Черневских прудов заполонили почти раздетые людские тела — кто-то играл в бадминтон, кто-то плавал в мутных цветущих водах, большинство просто лежали в причудливых позах, подставляя солнцу свои наименее подгоревшие части.

А я шел домой. План на день был практически выполнен, оставались лишь пара дел часов в семь, а до того я был совершенно свободен и потому никуда не спешил. Хотя со стороны так не скажешь: раздражающая многих знакомых привычка быстро ходить никуда не девалась даже вне спешки.

Я шел привычным маршрутом: от метро через парк по узкой дорожке, отделяющей пруд от небольшой вечно влажной долины, затем наискосок мимо милых голубых пятиэтажных домиков, и, наконец, поворачивал на Южнобутовскую, откуда мне совсем немного остается до дома. Чтобы время в пути не пропало зря, я вполглаза проверял почту в смартфоне, разбрасывая по папкам спам, просто любопытное и откладывая в отмеченные то, что было важно.

У самых стен собственного дома я боковым зрением увидел сухонькую старушку, которая едва ковыляла с костылем мне навстречу. На голове у нее была ослепительно белая, как мне мельком показалось, марлевая повязка, а подмышкой она зажимала потертый костыль, на который опиралась при каждом шаге. Я прошел мимо, но еще метров через десять что-то защемило где-то глубоко, в шестеренки душевного механизма будто бы вдруг всыпали песок, и они теперь проворачивались с трудом и скрипом.

Я остановился. Отложил телефон в карман. Обернулся. Старушка с тех пор, как мы с ней поравнялись, одолела лишь пару шагов. Она едва переставляла ноги и покачивалась, а еще эта повязка на голове! И жара на улице такая, а вдруг ей плохо? Да и совсем немного осталось до перекрестка, а там движение, хоть и не очень оживленное, но для едва ковыляющей бабульки и такое может оказаться фатальным…

Борьба мотивов внутри меня продолжалась несколько секунд, ровно столько, сколько требовалось пожилой женщине, чтобы осилить очередной шаг. В груди щемило все сильнее.

Я никогда еще не переводил бабушек через дорогу, все как-то не выпадало шанса. Как подойти? Как предложить помощь?

В общем, я вернулся немного назад, подошел к бабушке и сказал:

— Вам далеко идти? Давайте, я вам помогу?

Бабулька, мне почудилось, немного вздрогнула, потом обернулась, близоруко щурясь, увидела меня и просияла. Взяла меня под руку, и мы не спеша пошли.

По дороге она рассыпалась в благодарностях, а я даже не знал, что и ответить: ведь предложить помощь теперь казалось настолько естественным и самим собою разумеющимся, что даже стало немного неловко от обрушившегося на меня водопада приятных слов.

Оказалось, бабушка шла в аптеку за новыми очками. На голове ее приближайшем рассмотрении оказалась не марля, но аккуратная эластичная подвязка, которая удерживала чуть подкрашенную седину в аккуратной прическе. До аптеки оставалось метров сто пятьдесят, не больше, и я решил проводить женщину до самого пункта назначения, от меня не убудет.

Мы шагали медленно и оттого в некоторой степени величественно, прохожие сторонились, освобождая нам дорогу и иногда окидывали нас взглядом пытливо. Старушка рассказывала мне, как она отказывается от социальных работников, потому что пока справляется сама и вообще старается больше двигаться, потому что понимает — движение есть жизнь, и стоит лишь расслабиться и отдаться лени, как неминуемо надвинется смерть и последующее забвение; как ее уже сама пожилая и насквозь больная дочь до сих пор продолжает работать, потому что надо дальше как-то жить; как не спросив ее мнения из пенсии стали удерживать по двадцать рублей «на Крым»; как непросто ей было пройти от собственного дома до места нашей встречи, и как все вокруг спешат и не могут остановиться хотя бы на минутку, чтобы помочь тому, кто в этом нуждается, перейти дорогу или одолеть лестницу.

Она не жаловалась, она повествовала. Мы дошли до аптеки и тепло распрощались. Я развернулся и пошел домой, стараясь не расплескать по дороге то тепло, что наполнило меня, пока бабулька держалась за мою руку. Делать столь простое добро оказалось чертовски приятно.

А дома я загрустил. Почему мы все больше смотрим внутрь себя и все реже — вокруг? Зачем в нашем обществе столько пассивной агрессии и безразличия? Как так вышло, что мы предпочитаем закрыть глаза и пройти мимо, когда кому-то рядом нужна совсем простая, бесплатная, минутная помощь?

А самое главное — неужели и правда добро почти побеждено?

Медузы в Бутовском пруду

Погода этим субботним днем оказалась чудо, как хороша, и я решил отправиться на свежий воздух поближе к воде, чтобы проветрить тело и мысли от накопившейся пыли повседневности. Возможно, не лучшим выбором было отправиться к Бутовскому пруду, но и трястись в метро до других городских парков тоже не хотелось, и выбор оказался предопределен.

Тут неплохо: высоко в лазурном безоблачном небе ярко светит солнце, мимо него то и дело проплывают блестящие пузатые сигары самолетных фюзеляжей, я лежу в кружевной тени у самого берега огромного пруда и впитываю кожей теплые лучи.

Сегодня суббота. Парк у пруда полон народу: москвичи отдыхают. Газон усеян телами загорающих, иные возвышаются в кустах в полный рост, едва прикрытые тонкой полосочкой ткани — эти почти шоколадного цвета, но с жадностью ловят каждый фотон ультрафиолета, чтобы стать еще немного темнее, пес его знает, зачем.

Жарят шашлыки. Мангальный дым, пропитанный вкусом жареного мяса, к счастью, не скапливается: легкий ветерок разносит его над парком, оставляя лишь тонкий флер аппетитного аромата.

Шумно. Очень много детей, они метеорами носятся вокруг, плещутся в воде, играют и радуются. Детство, беззаботное детство, замечательная пора! Когда можешь вообразить себе в игре все, что угодно, и палка легким усилием воли превращается в лихого скакуна, а сложенные горой подушки — в неприступную крепость.

Пытаюсь освободить голову настолько, чтобы тоже ненадолго погрузиться в беззаботное детство внутри себя и побыть там немного, это невероятно освежает. Но ничего не выходит: меня выдергивает из блаженной нирваны кучерявый ангелочек лет пяти, выскочивший из пруда, оросивший меня мириадой брызг и теперь наворачивающий круги вокруг с криками: «Медуза! Медуза!!»

Вот так. Медузы! Я не в Бутово. Я на море. Мне хорошо!

Кто-то выключил свет

Как-то незаметно почти исчезла привычка писать в метро. Раньше как бывало — сядешь в вагон, обратишь взор внутрь себя, а там роятся мысли, мысли, огромное количество идей. И ты ловишь первую попавшуюся за хвост, тянешь, разворачиваешь, и вереницей вытягиваешь вместе с нею еще с десяток. И льется прямиком из подсознания связный, полнокровный поток графомании прямо на экран смартфона, и к приезду на работу готов очередной опус, иногда даже содержащий глубокий смысл. И бог с ним, что не всякий раз — но хотя бы занятая этой простой работой соображалка не простаивает и не ржавеет.

А в последнее время как-то не выходит. То взор внутрь не оборачивается, зацепившись за интересную загогулинку окружающей среды, а то, заглянув в душу, обнаруживаешь там холодный зияющий черный космос, зыбучую пустоту, от которой тут же убегаешь вовне, хватаясь за музыку в наушниках, как утопающий за спасительную соломинку.

Грустно это. Куда все подевалось? Как вернуть?

Да никуда оно не подевалось, все на своем месте, бери — не хочу. Просто не видно ни зги, непонятно, за что хвататься: кто-то погасил свет.

Что ж, пора зажигать свечи и снова отправляться в путешествие по чертогам собственного разума. Сдуть там накопившуюся пыль, разогнать набежавших тараканов и починить, наконец, электропроводку, чтобы свет больше не погас никогда.

Затяжной отпуск

Затяжной отпуск — как затяжной прыжок с парашютом. Никогда с парашютом не прыгал, но мне представляется именно так: сначала до одури страшно перед неизвестностью, потом захватывает дух и эйфория, потом открывается купол, и ты паришь, наслаждаясь прекрасными видами, затем становится все скучнее и скучнее, и вот уже надоело совсем, скорей бы приземлиться — и как только осознаешь эту мысль, так земная поверхность начнет стремительно приближаться, и снова страх — не переломать бы ноги.

А может быть, с парашютом все не так — ведь я никогда не прыгал. Но с моим месячным отпуском все вышло именно таким образом. Вырвавшись из повседневной рутины, я первым делом почувствовал радость и облегчение. В этой легкой эйфории незаметно пролетела первая неделя, затем был замечательный минский уик-энд, тоже промелькнувший яркой падающей звездой и растворившийся во времени, оставив после себя приятное послевкусие драников и лидского пива; к исходу второй недели отдыхать надоело и захотелось на работу.

Раньше я всегда старался брать отпуск не длиннее трех недель, и к концу третьей недели желание работать становилось настолько острым, что вернуться обратно в карусель повседневности никогда не составляло проблемы.

Но за рубежом третьей недели отпуска, оказывается, притаилась опасность. Словно лампочка, которую забыли выключить, мое желание работать неожиданно перегорело и сменилось настоящей апатией. День ото дня я смотрел, как меняется число в календаре, и с тоскою провожал каждую минуту истекающего отпуска. К концу отведенного времени я подошел опустошенным и, по ощущениям, совершенно не отдохнувшим.

Работать после отпуска не хотелось. Совсем. Впервые в жизни. Вставать, как и прежде, в половине шестого утра, получалось с огромным трудом. Переполненное метро вызывало раздражение, а утренние сумерки, в которых происходил мой путь в богадельню, навевали одну тоску. На горизонте показался линкор депрессии и медленно, но верно, стал приближаться.

Нужно было что-то делать, пока осенняя хандра не переросла в настоящую болезнь. И я, не придумав ничего лучше, решил, что просто буду двигаться. Просто следовать предложенному расписанию: превозмогая усталость и сон подниматься по утрам по будильнику; пытаясь разглядеть хотя бы что-нибудь положительное таращить глаза в утренних сумерках; налаживая душевное равновесие восстанавливать привычки, нарушенные отпуском.

Например, не раздражаться утреннему пассажиропотоку в метро, а вместо этого сочинять что-нибудь в телефоне — что я, собственно, сейчас и делаю. И, вы знаете, помогает.

Кстати, моя станция. Пора на любимую работу!

Уют осенних вечеров

Странно вот получается временами: как будто бы мир вокруг рушится, а у тебя внутри тепло и душевный подъем, и все хорошо, и все дома, и у них тоже все хорошо. Или так: на улице дождь и слякоть, холодно и куда-то бегут по тротуарам озябшие пешеходы, а ты сидишь на теплом подоконнике с горячей кружкой ароматизированного зеленого чая, зарывшись в пушистую уютную подушку, и рисуешь пальцем на запотевающем от чайного пара окне замысловатые узоры.

И так хорошо, и так тепло внутри.

Под наползающим темным одеялом ночи город уснет, а каким он проснется назавтра — одной только ночи и известно. Тебе любопытно, но, по большому счету, не так уж и важно, каким именно оно будет, это завтра — тебе-то никуда не надо, в твоем теплом уютном доме все необходимое есть, и завтрашний день можно будет без зазрения совести провести на теплом подоконнике в благостном созерцании упорядоченного движения пешеходов и машин, а когда надоест — занять себя чем-нибудь, до чего никогда не доходят руки.

Например, испечь хлеб. Непременно по собственной, неповторимой рецептуре (которая тут же забудется, чтобы и следующий хлеб был экспромтом). Непременно рукотворный хлеб, чтобы он получился немного кривоватый, чуть надтреснутый, но напитанный теплом твоих рук и такой же уютный, как эти осенние вечера, один за одним скрывающиеся под одеялом ночи.

И только в самом дремучем уголке сознания тихонько скребутся мышами повседневные мысли о том, насколько глубока пропасть, на краю которой мы все оказались.

Про московское такси и неизбежное

А вот вчера со мной случилась история, заставившая задуматься.

Пару дней тому назад мы с Пелагеей Александровной возвращались из Минска. Самолет белорусских авиалиний нес нас высоко над облаками, маленькая с интересом разглядывала в прорехах между ними далекую поверхность земли, а в Москве на этой самой поверхности в это же самое время рождалась дочь у моего хорошего друга Романа (с чем я его не устану поздравлять и мои пожелания всего наилучшего, здоровья маме и малышке и родительского терпения отцу не иссякнут ни на минуту!)

Счастливую новость я узнал лишь по приземлении в Москве, когда передал свою собственную дочь в заботливые материнские руки бывшей жены и стал определяться с дальнейшими планами. В офисе, где работали мои друзья, отмечали, и я охотно принял приглашение присоединиться. Офисное торжество плавно превратилось в квартирник на дому у новоиспеченного папаши, куда перетекла вся наша шумная толпа и мой багаж.

Собственно, из-за багажа вся история и случилась: наутро после торжества мне нужно было по делам посетить несколько мест в городе, а носиться по Москве с чемоданом наперевес показалось совсем неразумной идеей, поэтому коллегиальный разум наш постановил: багаж полежит до вечера в прихожей у Ромы, а там я вернусь и отвезу все домой.

Ну вы поняли, да? Чемодан загромождал тесную прихожую еще два дня, прежде чем совесть окончательно перестала позволять мне оставлять там вещи и дальше: из роддома вернулась жена и новорожденная малютка моего друга, и злоупотреблять более гостеприимством стало совершенно неприлично.

И вот, вчера вечером я, наконец, поехал за своими вещами. Дорога туда на метро была несложной и довольно удобной: час-пик в Москве только начинался, да и основной пассажиропоток вечерами направлен в сторону области, я же двигался в центр. Но вот обратно, загрузившись чемоданом и рюкзаком, отдаться транспортной мясорубке было равносильно самоубийству, и я решил возвращаться на такси.

Такси с повременной оплатой в вечерних пробках встало бы мне тысячи в полторы, и я, скрепя сердце, был уже готов расстаться с такой суммой, но Роман предложил вызвать машину из другой службы, с фиксированной, предварительно рассчитанной оплатой — всего 700 рублей. Значительно меньше. Подозрительно меньше, но Рома уверил меня, что пользуется этой службой уже очень давно и вполне доволен ею, и я успокоился.

Но напрасно, потому как это все была лишь преамбула приключившейся истории.

Я вышел из подъезда, как только пришло уведомление, что карета подана и желтый хендай с нетерпением ожидает меня. Но перед домом меня не ожидало ничего. Для уверенности я огляделся. Потом огляделся еще раз. Обошел двор. Обошел дом. Потом, для надежности заглянул в соседний двор: нумерация строений в этом районе Коломенской улицы немного неочевидна, и порою найти дом с первого раза не получается. Но машины нигде не было.

Беспокоить новоиспеченного отца совсем не хотелось — и так достаточно хлопот я принес своими чемоданными приключениями, но другого выбора не оставалось. Я набрал Рому. Он удивился, потом перезвонил оператору, тот перезвонил таксисту, потом снова Роме, а Рома — мне, но машина от этого не материализовалась.

Эти странные поиски и перезвоны продолжались почти полчаса. Вечереющая Москва быстро остывала, и я медленно покрывался ледяной коркой снаружи, а внутри сгорал от обжигающего коктейля из злости к недотепе-водителю и дискомфорта от беспардонного вторжения в семейный покой своего приятеля.

И вот, когда я уже был готов плюнуть на треклятое такси и втиснуться в жернова метрополитена — все равно, насколько там тесно, лишь бы было тепло! — двор осветили фары того самого желтого хендая.

Рулил экипажем кучер явной среднеазиатской внешности с еще более явным среднеазиатским акцентом. Я поинтересовался, где же товарища носило, и с трудом из путаных объяснений понял, что вместо Коломенской улицы, где медленно остывал в обнимку со своим чемоданом я, таксомотора занесло на Коломенский проезд — улицу почти в пяти километрах в сторону.

Ну запутанная география у Москвы, что уж. Вон, Парковых улиц вообще пятнадцать штук — представляю, как там жители мучаются, чтобы доехать по правильному адресу. Но больше всего меня поразило не это, а то, как вышла ошибка.

Таксон сказал своему навигатору со всем своим среднеазиатским акцентом, что хочет попасть на Коломенский улица. Умный Яндекс-навигатор услышал «Коломенский» и предложил уточнить, а не проезд ли имеет в виду уважаемый таксомотор? А таксомотору оказалось все равно, для него разницы между «Коломенский» и «Коломенская» вообще, как оказалось, не существовало.

Да-да, именно так — он немало удивился, когда я ему рассказал о мужском и жеском родах в русском языке. Удивился настолько же, насколько удивились бы древние, узнав о том, что Земля имеет форму несколько сплющенного с полюсов шара или что Солнце и Луна — это не одно и то же.

Я не расист. Я даже не ксенофоб. Но история меня неприятно удивила. После того, как выяснилось, что с русским языком товарищ не в ладах, возникли вполне закономерные сомнения в его водительских способностях. И не зря: всю дорогу мы ехали, то и дело перестраиваясь из ряда в ряд, опасно подрезая другие автомобили, а большую часть пути вообще проехали по полосе для общественного транспорта (интересно, покрывают ли заработки таксиста штрафы с камер над этими полосами?)

В общем, понятно, почему такси стоило так недорого. А история, тем не менее, очень показательная. И пугающая: вот, во что превращается (почти превратилась) Москва. Пройдет еще совсем немного времени, и Яндекс.Навигатору придется выучить таджикский язык, а улицы переименовать, чтобы новым хозяевам города было удобнее в них ориентироваться.

P.S.: А рекламацию в службу такси я все-таки составлю. Негоже поощрять такой сервис, каким бы дешевым он там ни был.